Чтение онлайн

Закончив изучать шесть частей Талмуда, я приступил к изучению законоучителей, и р. Лейб напоминал мне каждый день, что до отъезда в Америку он хочет убедиться в том, что я получил диплом раввина. «Быть может, – говорил р. Лейб, – ты решишь поехать в Америку. А диплом раввина откроет перед тобой все двери! Это профессия. Имеет смысл начать с этого, даже если потом ты захочешь заниматься чем-то другим. Но просто ученый талмудист – даже если он крупнейший знаток Талмуда – он в Америке никто: они в этом ничего не понимают». Однако получить диплом было уже не так-то просто: о «парне с Полтавы» в раввинских кругах знали, что он «с изъяном», и р. Ашер, а еще яснее – р. Лейб объяснили мне, чтобы я выкинул из головы мысль получить посвящение в раввины от какого-либо раввина в Вильно. Быть может, р. Шломеле согласился бы, но и это сомнительно; тем более что р. Шломеле болен, и до него сложно добраться. А если он услышит про «изъян», то даже и слушать об этом деле больше не захочет…

Тем не менее р. Лейб привлек на мою сторону р. Шимона, «владельца скобяной лавки», – состоятельного бездетного еврея, известного талмудиста и еще более известного скрягу, который был грозой для раввинов и глав йешив. Р. Шимон познакомился со мной, именно он дал свое имя обществу по изучению Рамбама; он сам участвовал в занятиях и даже вносил свою лепту в ту небольшую сумму, которая выплачивалась мне обществом. Это было чем-то вроде демонстрации хорошего отношения ко мне в узком, но влиятельном кругу. Он также обратился – по предложению р. Ашера, который хотел таким образом помириться с р. Шимоном, – с письмом к р. Ашеру и попросил его высказать мнение обо мне. Мол, поскольку к нему обратились с вопросом обо мне, и, по его мнению, я являюсь «прекрасным знатоком Рамбама и мидрашей», – однако он не считает себя вправе свидетельствовать в месте, где есть раввины гораздо более великие, чем он, и поэтому он просит рава высказать мнение обо мне. Р. Ашер ответил ему длинным письмом, где много хвалил меня, называл большим знатоком Талмуда и ранних законоучителей, признал за мной острый ум и умение проникать в глубину галахических установлений; однако заключил, что обо мне можно сказать: «Он состоялся как мудрец, но не состоялся как раввин». В последнем высказывании была двусмысленность: во-первых, констатация факта отсутствия у меня полномочий раввина и, во-вторых, мнение, что мне не нужно их давать. Несмотря на это, письмо мне помогло. В то время в Вильно происходили встречи и собрания раввинов, и р. Шимон сблизил меня с несколькими из них. В результате у меня оказалось с полдюжины писем-посвящений в раввины: «полномочен судить по Торе и выносить галахические решения». Из тех ребе, с которыми я общался, наибольшее впечатление на меня произвели двое; один из них – р. Мардехай Розенблат {372} , ошмянский раввин, автор книги «Хадрат Мардехай», нововведений к заключительным частям шести разделов Талмуда и к «Шеелот ве-тшувот». Он попросил, чтобы я описал ему случаи, когда нужно принудить мужа развестись со своей женой, а также случаи, в которых разрешено обращаться в нееврейские правительственные учреждения, – и ставил передо мной другие проблемы и вопросы. Потом он проэкзаменовал меня по «Йоре деа», основной упор делая на законы о трефном и изъянах в легких у животного. Все вопросы и проблемы были двусмысленны – вероятно, он знал, что обо мне говорили «старательный юноша, но с изъянами», и старался проверить меня. Мои ответы его полностью успокоили, потому что они лишь на первый взгляд касались Галахи, но при этом мне удалось сказать, что иногда знатоки оказываются не так уж сведущи относительно качества изъянов и действуют вопреки судебному постановлению, которое обязывает «остерегаться и проверять спокойно», и это правило обязательно даже для резников, и некрасиво мудрецам быть среди тех, кто «мнет рукой» изъяны. Раввин очень долго проверял меня по галахот, касающимся трефного, а потом сказал, что не нашел во мне изъяна…

Большое впечатление произвел на меня также раввин из Ольшан, великий знаток Торы, мудрец и праведник. У него были большие черные сверкающие глаза, худое благообразное лицо, короткая аккуратная бородка; ходил он медленно, говорил тихим голосом, почти шепотом, и мне показалось, что он очень болен. Он великолепно знал Рамбама, и все наши разговоры крутились главным образом вокруг судебных постановлений из частей книги «Яд ха-хазака»: «Сефер киньян» и «Сефер зманим» {373} ; вокруг сравнения «Бейт Йосефа» и «Кесеф Мишне» {374} и противоречий между ними, которые он находил, а мне нужно было разрешить. По ходу дела он проверил мои знания Талмуда, Рамбама, разделов «Хошен мишпат» и «Орех хаим», и вынесенных судебных решений. В письме-посвящении, выданном им, он образно описал способ, которым удостоверился в моем знании Талмуда и законоучителей, и написал много хвалебных слов обо мне. Раввин из Ольшан не удовлетворился лишь Талмудом и законоучителями, но поговорил со мной также об этических высказываниях Рамбама и о выводах, которые можно сделать из них относительно поведения ученого-талмудиста в наше время.

Раввин из Ольшан дал мне это письмо во вторник, в день, когда Бог дважды увидел, что «это хорошо». А в следующую субботу утром, после недельной главы «Смотри» {375} , в «старшем миньяне», где я молился, мне доверили читать Мафтир {376} , позвали подняться к Торе в звании раввина, и все поднявшиеся к Торе благословили меня молитвой «Тот, кто благословил…» {377} . А р. Лейб пригласил присутствующих на кидуш {378} (р. Ашер не только не пошел, но и открыто выразил свой протест). В сущности, на этом все и закончилось – после того, как я удостоился всех этих почестей, я не стал использовать свое звание: в первой половине месяца ав 5661 (1901) года я почти каждый день встречался с великими и прославленными раввинами – а также с раввинами маленьких городков; с раввинами властными и слабыми, с раввинами скромными и кроткими – и успел вдоволь насмотреться на раввинский мир. И решил, что этот мир очень тесен и в нем нет места для созидательной деятельности. Я спрятал свои раввинские дипломы и сообщил о них лишь отцу и дяде, попросив не афишировать это.

Я попытался проторить себе иной путь. Кроме дома р. Лейба Гмарского на улице Калвария в Вильно был еще один дом, в который я был вхож. Это был дом Шломо Вайнштейна, местного резника. Его отец умер уже давно, оставив в наследство дом и имущество. Он был единственным ребенком, крайне избалованным, мать ухаживала за ним, двадцатичетырехлетним, до сих пор как за ребенком. Это был красивый парень, щеголь; его «должность» не отягощала его, и большую часть времени он ходил без дела. Повстречав его во второй и в третий раз, я назвал его «Обломовым из Шнипишек» – в честь главного героя романа русского писателя Гончарова. Шломо Волович, который привел меня в этот дом, будучи близким приятелем Вайнштейна, нашел это прозвище действительно очень подходящим, правда, несколько обидным. Я заходил к нему почти каждый вечер, читал газету («ха-Цфира») и играл с ним в шахматы, когда у меня было неважное настроение.

После того как я закончил изучать шесть разделов Талмуда, остро встал еще один вопрос: «Куда податься?» Конечно, первое время я продолжал учиться – начал изучать Иерусалимский Талмуд {379} и составил себе новую программу: решил изучать Иерусалимский Талмуд и по ходу дела повторять Вавилонский, а также учить мидраши. Однако через несколько дней я почувствовал, что у меня больше нет душевных и физических сил продолжать все так, как раньше, с такими же усилиями. Это бессмысленно. Я чувствовал, что сейчас мне нужно уйти от этого. Но куда и каким образом?

Шломо Волович предложил мне обратиться к Файвлу Гецу {380} , «ученому еврею», который был инспектором виленского учебного округа. В распоряжении Геца находился фонд помощи прилежным молодым людям, которые хотят выучиться на еврейских учителей. Мне нужно предложить свою кандидатуру. Он сам пользуется этим фондом. Гец, еврей, бывший житель Жемайтии (уроженец Россиен Ковненской губернии), учившийся в России, в наполовину немецком университете – в Дерпте, крайне набожный, патриот России, приверженец хороших манер, резко критиковавший молодежь, особенно тех, кого он подозревал в «связях с чужаками», – был одним из главных и уважаемых членов общины. Общество распространения просвещения создало небольшой фонд для поддержки йешиботников, которые уже «наполнили свое чрево» Талмудом и «сопутствующими предметами», имеют некоторое общее образование, и готовы дополнить свои знания и сдать экзамены, чтобы получить дипломы учителей, а затем заниматься преподаванием. Фонд действовал в Вильно, городе, где, как считалось, находится много потенциальных желающих воспользоваться им. Файвла Геца попросили распоряжаться этим фондом и подыскивать кандидатов, достойных его поддержки. У меня уже давно созрел замысел, об исполнении которого я много мечтал и который разрабатывал, хотя он казался мне нереальным, – а сейчас я решил пойти к Файвлу и рассказать о нем.

«Замысел» состоял в том, чтобы создать «большую» йешиву в одном из городов Полтавской губернии, йешиву «в духе времени», совсем современную, в которой будет и Тора, и «наука Израиля», и чистая вера, и богобоязненность. Я знал, что препятствий будет много, и внутренних, и внешних. У меня нет общего образования. У меня нет внутренней уверенности и недостает того авторитета, который дал бы мне силу и независимость, чтобы осмелиться создать такое. И вообще, кто я и что я, чтобы такое замысливать? Однако в Полтавской губернии меня знают! В наших-то местечках я известен… А вдруг?! И вот я решил обратиться к Файвлу Гецу и предложить свою кандидатуру как человека, готового стать еврейским просветителем. А также, если представится случай, намекнуть о своем замысле. Гец наверняка поймет меня.

И вот я решил пойти к Гецу. Шломо Волович дал мне его адрес. Было лето. Гец жил в летнем доме в лесу недалеко от Вильно. Я не договорился с ним о собеседовании заранее, а прямо пошел в этот летний дом. День был очень жаркий. Когда я пришел, хозяин сидел в пижаме и читал книгу. Я рассказал ему суть дела. Он попросил, чтобы я подошел поближе, смерил меня взглядом, один раз и второй раз, как будто бы хотел проинспектировать мой живот, достаточно ли он набит Талмудом и законоучителями, – однако он был совершенно пуст. Я стал излагать ему доводы, которые привели меня к идее заняться преподаванием, я пытался представить себя, заявить о себе как об «ученом раввине»; он посмотрел на меня во второй раз и сказал: «Ты нам не подходишь: ты не станешь учителем». Я стал приводить дополнительные доводы, немного похвалил себя, сказав, что у меня есть такие-то и такие-то достоинства; он слушал нетерпеливо, пожал плечами, но все же дал мне закончить, а потом сказал сердито: «Я уже сказал один раз: «нет», и еще раз говорю: «нет». Все, достаточно!» Этого было более чем достаточно. Я сказал «до свидания», извинился за вторжение и ушел.

Вернулся я очень подавленный. И из-за неудачи замысла, и из-за неблагосклонного приема. На этого богобоязненного еврея, написавшего книгу «Религия и образование», я возлагал надежды, а он даже не захотел меня слушать и практически выгнал из дома, невзирая на то, что я «ученый раввин». Однако именно эта неудача вызвала во мне упрямое желание во чтобы то ни стало воплотить свой дерзкий замысел. Итак, мне нужно было начать с другого конца – обрести внутреннюю уверенность. Без нее я не смогу ни сделать первый шаг, ни продвигаться дальше. А внутренней уверенности у меня нет не из-за отсутствия общего образования. Источник этой неуверенности – в религиозной сфере. Для того чтобы быть главой йешивы, обучать Торе многих людей – для этого недостаточно иметь «любовь к Торе» и «любовь к еврейскому народу», а нужно быть поистине богобоязненным, иметь твердую веру, твердую и полную, – веру, в которой нет брешей, а есть «богобоязненность», которая влечет за собой «любовь к Всевышнему»… А это, как я думал, может дать только хасидизм. Нужно лишь иметь к этому душевную склонность. Только хабадский хасидизм сможет «вразумить» меня, открыть передо мной путь к успеху, который не был бы затенен сомнением. Только при помощи хасидизма можно приобрести достоверное «знание» вопросов веры, сулящее уверенность…

Я верил, что хасидизм может меня возвысить и направить на верный путь. Я написал домой, что решил покинуть Вильно. Может быть, поеду домой, а может, еще куда-нибудь, но не пояснил куда. Более подробно я написал своему брату, который учился в Брест-Литовске, но после произошедшего там большого пожара вернулся домой и начал работать в частной адвокатской конторе. От него я получил очень подробное письмо, в котором он поздравлял меня с получением раввинских полномочий, однако выражал сомнение в том, что я могу быть раввином, и радовался моему решению. Он писал, что бабушка Фрида – мать моей матери, которая жила вместе с нами, – когда ей рассказали о том, что я получил диплом раввина, тяжело вздохнула и сказала: «Как жаль, что город сгорел!» У нее спросили: «Какой город, бабушка?» – «Тот город, в котором Бен-Цион должен был стать раввином…»