Чтение онлайн

Р. Хаим-Озер принял меня с меньшим дружелюбием, чем я ожидал. Он задавал лишь короткие вопросы, а я должен был развернуто на них отвечать. Из его вопросов следовало, что он знает про меня гораздо больше, чем можно было бы предположить. Он говорил невозмутимо и время от времени обращался к кому-нибудь из сидящих рядом с ним с каким-нибудь вопросом, желая, очевидно, дать мне понять, что я представляю для него меньший интерес. По сути, он все время разговаривал с сидящим рядом с ним раввином и лишь время от времени, бегло взглянув на меня и скользнув рукой по бороде, задавал мне вопрос, как бы между прочим выслушивал ответ, продолжал разговаривать со своим собеседником, затем снова – беглый взгляд на меня и вопрос. Так продолжалось около сорока минут. В конце концов мне стало ясно, что он знает, кто я, где учился, что он знаком с моим дядей, р. Элиэзером-Моше Мадиевским из Хорала, и даже в курсе, что Мендл Данишевский из Сморгони, который должен был стать его зятем, является моим двоюродным братом со стороны матери. Видимо, ему было известно даже и то, что я был знаком с Яаковом Липшицем и что меня подозревают в причастности к публикации материалов об организации «Черное бюро». Я убедился, что от него не ускользнула моя дружба с Зеевом Явецом и что он знаком также с плотником Гершелем, и ему известно даже о «Доме Израилевом». И я не мог сообразить, были ли ему эти факты известны раньше или же он ухитрялся извлечь их из того, что я ему сейчас рассказывал. Я ясно видел, что ведет он себя со мной по принципу «доверяй, но проверяй». В конце концов он сказал, что не хочет принимать меня в свой «кружок», а потому не хочет разговаривать со мной о Торе. Однако он советует мне пойти в Шнипишки, в молельный дом, который на краю поселка, «молельный дом на горе». Он договорится со старостой, р. Лейбом Гемарским, скромным и порядочным евреем, чтобы он выделил мне три рубля в месяц; они также предоставят мне жилье, а об остальном я должен буду заботиться сам. Кроме того, мне следует связаться с местным раввином, р. Ашером, скромным человеком и величайшим знатоком Торы. Примерно через три месяца он пригласил меня к себе еще раз и сказал, что я могу отправиться в Шнипишки хоть сегодня. Он пожелал мне «кошерного Песаха» – на этом беседа завершилась. В конце разговора я почувствовал, что он стал относиться ко мне более дружелюбно. В тот же день я покинул Квасной переулок и переехал на другой конец города, на улицу Калвария. Подмастерье Янкель и Лба из Воронова проводили меня до «зеленого моста», не далее. По моей просьбе мы расстались. А в десять часов вечера я нашел себе место в углу бейт-мидраша и стал учиться громко и вдохновенно: «Все совершают шхиту, и шхита их кошерна…» (трактат «Хулин»).

Полтора года я просидел в том углу. С 9 нисана 5660 (1900) года до исхода субботы 8 тишрея 5662 (1902) года я усердно учился. Утром до восхода солнца, когда на дворе еще было темно, я уже сидел в бейт-мидраше. Конечно, по вечерам я продолжал читать светские книги, в том числе на русском языке. Тем не менее я составил себе программу изучения Талмуда и законоучителей и старался все время ей следовать, стремясь выполнить целиком. По утрам я по-прежнему изучал раздел «Кодашим»: «Зевахим», «Менахот» {363} и т. д. При этом я доучивал главы и трактаты из других разделов, которые к тому времени еще не успел выучить полностью. В процессе обучения я почувствовал, какие большие перемены произошли во мне за последние два месяца. Меня больше не тянуло к вопросам Галахи и к талмудическим обсуждениям. Меня больше не интересовало, как должно быть по Галахе, но интересовало, как должно быть по правде. Талмуд перестал быть для меня нормой повседневной жизни: он служил материалом и источником для изучения того, как было в древности. Вначале я «жалел» себя, тщетно уверяя себя в том, что на самом деле ничего не происходит и все лишь из-за раздела «Кодашим», вопросы которого не имеют к Галахе никакого отношения. Однако понемногу я убеждался в том, что этот новый подход к Талмуду – пришедший, казалось, сам собой – кардинально изменил ход моих занятий. Я быстро продвигался. Я и раньше недолюбливал позднейшие нововведения и галахическую полемику, а сейчас просто видеть их не мог.

Примерно с восьми или половины девятого, после утренней молитвы и завтрака, я изучал законоучителей. Начал я с раздела «Йоре деа»… Основное внимание я уделял тексту «Бейт Йосеф» {364} – комментарию р. Йосефа Каро на «Арба турим» р. Яакова бен Ашера {365} . Я очень обрадовался, когда нашел в бейт-мидраше раздел «Йоре деа» – в первом венецианском издании с предисловием Йосефа Каро и р. Яакова бен Ашера, а также с примечаниями из «ха-Диним ха-мехудашим» Иосефа Каро {366} . Эти примечания служили для меня образцом. По ним я стал изучать «Шулхан арух» и комментарии к нему. Я стал отмечать себе, как соотносятся «ха-Диним ха-мехудашим» со смыслом всех этих комментариев, на каждый раздел: какие нововведения сделал р. Шабтай Кохен в «Сифтей Кохен», какие – р. Давид ха-Леви в своем комментарии «Турей захав» {367} . Одновременно я просматривал и трактат «Хулин». Во время изучения Гемары я стал обращаться к текстам великих мудрецов, особенно к Рамбаму. Вначале я подробно останавливался на тех фрагментах, на которые опирался Рамбам при написании галахот. Однако поняв, какое большое место в законах (галахот) занимают проблемы, связанные с принесением жертв и с храмом, с ритуальной чистотой и нечистотой, я ограничился лишь законами, которые параллельны содержащимся в разделе «Йоре деа». Между делом я выучил также раздел «Эвен ха-эзер» {368} и раздел «Орех хаим». Однако изучая «Хошен мишпат», я главным образом опирался на Рамбама, поскольку отлично знал книги, параллельные по содержанию «Хошен мишпат» в «Мишне Тора» («Киньян», «Незикин», «Мишпатим» и «Шофтим»). От законов Рамбама я перешел к позднейшим законоучителям. Такой «порядок» учебы очень отличался от общепринятого. Пятеро молодых людей, учившиеся в бейт-мидраше вместе со мной, говорили, что в этом есть некое высокомерие. Больше всего возражал против него р. Ашер, которого р. Хаим-Озер обязал предоставлять отчет о моей учебе и о том, что я вообще собой представляю (что стало мне известно лишь впоследствии). «Парень изучает Тору и вообще не интересуется позднейшими законоучителями. Это крайне подозрительно». Однако их подозрения еще сильнее возросли, когда они увидели, что я просматриваю книги комментариев Меира Иш-Шалома {369} и Айзека-Гирша Вайса.

Мой первый разговор с р. Ашером касался важности изучения позднейших законоучителей. Разговор произошел как бы между прочим. Р. Ашер, к слову говоря, был невысок ростом, говорил очень мало и казался очень стеснительным. Он сказал, что уважаемый раввин очень хвалил меня ему – за эрудицию, острый ум и умение проникать в суть вещей. Но он, р. Ашер, обратил внимание, что я совсем не интересуюсь позднейшими законоучителями. Он заметил, что помимо Гемары, Рамбама и раздела «Йоре деа» я вообще не занимаюсь Торой. Для того чтобы заниматься вынесением галахических решений, недостаточно просто бегло просмотреть сочинения законоучителей (особенно в том, что касается запретов и разрешений). А изучение позднейших законоучителей тоже очень важно для будущей галахической деятельности. В тот раз я ушел от ответа, но разговор повторился. Тогда я объяснил, как я отношусь к авторитету позднейших, а на слова: «Все, что добавляет искушенный талмудист, – это как Закон Моисея с Синая», – я сказал, что, по моему мнению, позднейшие законоучители не подходят под определение «искушенных талмудистов»: достаточно лишь сравнить их формулировки с формулировками ранних законоучителей. Ранние обычно начинали ответы с фразы: «Такое указание я получил с небес», а позднейшие – с «чрезмерно утрированных похвал» спрашивающему раввину и казуистики, далекой от сути вопроса, и в итоге отвечающий обычно не осмеливался решить вопрос самостоятельно, а лишь высказывал свое мнение, «и если другие присоединятся к этому мнению, то вопрос можно решить так-то и так-то»… Раввин, видимо, не привык к подобного рода разговорам. Он сказал только: конечно, Айзек-Гирш Вайс легко может начать со слов «такое указание я получил с небес» и подписаться – Айзек-Гирш Вайс…

Последствия не заставили себя ждать. Р. Лейб Гемарский известил меня, что после Суккота я перестану получать материальную поддержку и обращаться к р. Хаиму-Озеру бесполезно, потому что он, р. Хаим-Озер, хотел, чтобы мне уже сейчас перестали давать деньги, а они с р. Ашером уговорили его на отсрочку. Кто-то наговорил про меня много гадостей, а р. Хаим-Озер сказал, что чем больше я учусь, тем становлюсь опаснее. «Этот юноша любит Тору и очень прилежен, но в нем есть изъяны, и я их вижу – а я очень хорошо умею замечать такого рода изъяны – и ни в коем случае не могу рекомендовать материально поддерживать его. Вы должны передать тем, кто ему содействует, что я отказываюсь от ранее данной рекомендации, можно считать, что она была условной». Р. Ашер и не подозревал о том, что он явился причиной такой перемены отношения р. Хаима ко мне. Но в любом случае эта причина была лишь косвенной. Лба из Воронова тем временем уехал в Лондон, и я опасался, что мои подозрения о его связях с миссионерами были верны. У подмастерья Янкеля тоже были насчет него такие подозрения. Я опасался, что р. Хаим-Озер каким-то образом узнал, что человек, передававший ему письмо от меня, связан с миссионерами. В таком случае лучше всего будет не обращаться к р. Озеру.

Для меня наступили тяжелые дни. Я был совершенно один. Я перестал общаться с Явецом и его кругом; р. Ашер относился ко мне весьма осторожно и подозрительно. С теми молодыми людьми, которые учились вместе со мной в бейт-мидраше, у меня не было ничего общего, и они относились ко мне недружелюбно. Вполне достаточным основанием для зависти было «особое отношение» и «уважение», которое выказывали мне домовладельцы и ребе. Впрочем, были два юноши, с которыми я учился еще в Тельши, – они относились ко мне весьма дружелюбно, однако по духу они были очень далеки от меня.

Иногда я встречал Шлама Воловича, парня из Сморгони, который учился в «кружке» у р. Хаима-Озера и был близок к кругам Бунда, однако его враждебное отношение к сионизму и равнодушие к Эрец-Исраэль были неприятны мне. Я помню, как волновался, когда мы посылали к барону Ротшильду делегацию сионистов по поводу передачи поселений Еврейскому колонизационному обществу {370} и эмиграции рабочих из Эрец-Исраэль, и как Волович насмехался над этим, говоря, что я уделяю чересчур много внимания организации мелочей, которые совершенно неважны и являются лишь бегством от действительности. Мы сильно поссорились, я даже перестал разговаривать с ним.

Единственным моим другом тогда был р. Лейб Гемарский, глава семейства и лавочник – его магазин размещался напротив бейт-мидраша. Поводом для возникновения нашей дружбы послужило то, что мне удалось повлиять на его десятилетнего сына. Этот мальчик приносил родителям сплошные огорчения. Его считали глупым, тугодумом, «гойской головой». Кроме того, говорили, что он очень упрям и ни в коем случае не хочет учиться. Все наказания, которым его подвергали (их было не так уж мало), нисколько не усиливали его «тягу к знаниям». На Песах р. Гемарский пригласил меня в гости, главным образом на Пасхальный седер. Через несколько дней после переезда в Шнипишки я пообщался с его детьми. Их было четверо: дочь лет семнадцати и трое сыновей, из них «упрямец» был средним по возрасту. Другими детьми родители были довольны: старший помогал в делах, а младший учился в народной школе (русской!). Родители высказали мне свое беспокойство. Мать, страдавшая от воспаления суставов, – чувствовалось, что она была настоящей хозяйкой дома: говорила она тихо, мало, но все ее слушали и подчинялись ей – попросила у меня совета, и я предложил свою помощь. После Песаха я стал с ним заниматься и помимо скромного дохода, который получал за занятия, прославился своим умением «влиять» на детей. Мальчик был очень чувствителен, с обостренным чувством справедливости и стремлением к правде, многие вещи приводили его в затруднение. Первый раз такое затруднение вызвал у него стих: «И пожалел Всевышний, что сотворил человека на земле…» – «А разве он не знал заранее?» – «… И опечалился в сердце своем» – «Почему опечалился? Разве он не мог исправить людей, а не насылать на них потоп?» Я решил, что мальчика мучают вопросы справедливости, потому что они связаны с его душевной потребностью в уважительном отношении домашних. Я понял, что именно это – ключ к сердцу ребенка и источник влияния на него. Я рассказал ему ясно и четко, однако очень мягко, приводя примеры из жизни людей вообще и своей жизни в частности, о свободном выборе человека, о том, что судьба каждого человека в его собственных руках. Все люди равны: их способности различаются по направленности, но одинаковы по качеству. Жизнь – это испытание, а те поколения его не прошли, каждый должен суметь выдержать это испытание. То, что я говорил с ним как с другом, то доверие, которое я выказал ему, рассказав случай из своей жизни (я рассказал о своем побеге в Гомель и попросил никому больше не говорить об этом), и огромная вера в равенство людей и в то, что каждый человек в силе построить свою жизнь, – все это так на него подействовало, что он взволнованно схватил мою руку, поцеловал ее и сказал: «Я обещаю, что с этого дня стану совсем другим!» Свое обещание он выполнил на редкость успешно. Он учился у меня полтора года и за это время изучил всю Тору и немного ранних пророков и начал писать на иврите. В это же время его учили русскому языку и арифметике, готовя к поступлению в русскую школу. Педагогическая удача в занятиях с мальчиком принесла мне любовь его семьи, и авторитет мой сильно возрос. Еще я обладал влиянием на старшего сына Гемарского (забыл, как его звали) и на двух его приятелей, студентов первого курса педагогического института. Среди них я вел активнейшую сионистскую пропаганду. Вместе мы ходили слушать речи сионистов, и я помню, какое сильное впечатление произвела на меня проповедь р. Райнеса {371} в большой виленской синагоге в 5661 (1900) году. Эту проповедь я законспектировал себе в записную книжку, и она сохранилась у меня до сих пор. Думаю, что лучше всего будет привести здесь отрывок: «Конечно, вы согласитесь, что великим делом является создание еврейского банка для Эрец-Исраэль, для покупки земли и поселения там евреев. Нет сомнений: это очень важно! Нет такого еврея, который бы не согласился с этим. Разве не все мы любящие Сион? В чем же дело? Многие евреи, очень многие, утверждают: мы просто не можем! А ведь сейчас времена – кто поспорит? – плохие, очень плохие. Заработать на пропитание очень тяжело, забот обременительных много, и „узник сам себя не может освободить из тюрьмы“. Господа, ведь и в Вильно есть умные люди, мудрые отцы семейств, и все они умеют задавать трудные вопросы и ставить в тупик не только такого раввина, как я, не сведущего в судьбах мира, но и людей, гораздо более опытных, чем я, – и я, господа, иногда предстаю перед ними в смущении. Я не нахожу слов, чтобы ответить на те вопросы, которые они ставят. И иногда я – не про вас будет сказано – кажусь им сосудом, полным стыда и позора, просто бесполезным бездельником. А тем более в таком большом городе, как Вильно, полном мудрецов и умных людей, евреев трезвых и рассудительных, деловых людей, больших торговцев и людей практичных. Так что же? Еще никто из них не ответил на мой вопрос, вопрос наивный: „Что значит „не могу““? Значит ли это, что у каждого человека есть ограниченная мера возможности на каждый момент времени? А ведь иногда кто-то, про кого все знают, что он не способен – ну действительно не способен! – поднять больше одного пуда, и то с трудом, – поднимает-таки в случае необходимости и два, и даже три пуда! И не просто поднимает, но делает это легко и быстро. Например, когда, не дай Бог, начинается пожар и он должен спасти остатки своего имущества или спасти детей, этот человек навалит на себя мешки, схватит детей и не будет жаловаться, что не может. Нет, не от степени возможности или невозможности это зависит, а от степени необходимости. Более правильно – от степени предчувствия беды.

Мы спим, господа, и не чувствуем, что все углы дома уже охвачены огнем. И у нас есть лишь еще несколько секунд, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Проснитесь, спящие! Пробудитесь, евреи! Евреи, пожар!»

Парни со смехом говорили, что р. Лейб хочет выдать за меня свою дочь Этель, которая была примерно моего возраста, такая же красивая, как ее мать, стеснительная и чувствительная, как отец, и, как говорили, очень умелая хозяйка, фактически выполнявшая обязанности своей больной матери. Это подтверждалось тем, что р. Лейб очень хотел ввести меня в семейство, которое готовилось к отьезду в Америку. Р. Лейб уже давно решил уехать: он сказал мне об этом в одной из наших первых бесед. Он считал положение евреев в России безнадежным. В черте оседлости они погрязли в нищете. И не верится, что положение улучшится. Он хочет вовремя спасти себя и свою семью из «Содома и Гоморры». Через несколько дней после праздника Симхат Тора 5661 (1900) года, когда мне перестали платить пособие, р. Лейб пришел в бейт-мидраш, чтобы поговорить со мной. В тех кварталах, где находился «молельный дом на горе», я впервые участвовал в народном еврейском веселье. В тот праздник в бейт-мидраше исполняли «Ты избрал нас» на новую мелодию. Мелодия разожгла народ, и танцы не прекращались допоздна. А через несколько дней, поздним вечером, когда глубокая тишина была разлита по улицам и мы были погружены в беседу, вдруг раздалась песня. Пьяные крестьяне пели ее прямо под окном, рядом с местом, где мы сидели. А вслед за песней, которая привела нас в трепет, – дикий хохот… Мы содрогнулись. Я сказал: «А это ведь тоже песня «Ты избрал нас», только в их стиле. В ее напеве отражается образ народа». Р. Лейб посмотрел на меня ошарашенно, встал, потрясенный, и обнял меня: «Уже давно я хотел тебе предложить это и все время колебался. А сейчас время пришло. Поехали с нами в Соединенные Штаты! Я тебя беру с собой, только никто не должен знать об этом. Тебе сейчас ничего не понадобится для этого. Потом ты сможешь мне отдать все, что я тебе одолжу. Для таких людей, как ты, здесь нет будущего! Если даже р. Хаим-Озер, великий мудрец, смог найти в тебе «изъян» – чего же ждать от остальных! А в Америке тебя ждет большое будущее!»

Эти преисполненные волнением слова проникли мне в самое сердце. Через несколько секунд намеренного молчания я поблагодарил его, но сказал, что не могу принять его предложение. Если я покину Россию – то только для того, чтобы уехать в Эрец-Исраэль. Для таких, как я, именно там место, и все мои устремления с самого детства – это совершить алию в Эрец-Исраэль и быть достойным этого. «Это обет?» – спросил р. Лейб. – «Обет и клятва». С нами не было никого во время разговора, однако на следующий день все узнали, что р. Лейб предложил взять меня с собой в Америку, однако я, как сионист, сказал, что поклялся уехать в Эрец-Исраэль! Мы предположили, что в бейт-мидраше был кто-то из учеников, который подслушал нас и рассказал услышанное, сильно приукрасив.

Несмотря на то что у р. Лейба в тот год было много забот и тревог – подготовка к отъезду, передача дел, болезнь жены и прочая – он никогда не забывал обо мне. Он заботился обо мне как мог, справлялся о моем здоровье, старался помочь и ободрить. Он знал, что к Хануке 5661 (1900) года я планировал завершить изучение Талмуда, и здесь впервые в жизни мне удалось осуществить свой замысел полностью. Он также знал о моем одиночестве, о том, что у меня нет друзей и близких приятелей. И вот в Хануку вся его семья собиралась на блины. Пригласили меня, двух ребят, которые учились со мной в Тельши, а также Шломо Вайнштейна, моего второго приятеля из Шнипишек, – за столом очень деликатно и скромно было объявлено, что блины посвящены и еще одному «событию» – тому, что я завершил изучать Талмуд…