Чтение онлайн

***

Врубель жил в красной кирпичной пятиэтажке, фасад которой выходил на Куусинена – тоже кусок старой Москвы, хотя про возраст можно спорить. Такие дома строили, кажется, при Хрущеве, а позже отказались в пользу брежневских панельных девятиэтажек.

Меня накрыло у самого подъезда – и я замер на месте. Оглянулся по сторонам, ничего подозрительного не заметил, но понял, что сразу идти к этому человеку не могу.

– Ал, давай присядем, – я указал на раздолбаную лавочку у убогой детской площадки.

Сейчас там было не слишком людно – лишь двое мальчишек пытались покорить сложную металлическую конструкцию, изуродованную временем и вандалами.

– Тебе плохо? – спросила она и осторожно тронула меня за руку.

– Нет... – я помотал головой. – Просто надо посидеть немного. Набегался я за сегодня...

– Ну... хорошо. Пошли.

Мы устроились, закурили, а я попытался понять, что со мной произошло. На последствия ранения этого не спишешь – слабости я не чувствовал, да и боли тоже особой не было. Под повязкой слегка чесалось, но я точно знал, что это фантомные позывы и старался их не замечать, пусть получалось и очень плохо.

Со слежкой было сложнее. Пешую «наружку» я замечал из рук вон плохо. Этот пока не опознанный Боб явно шёл за мной прямо от дома на Новоалексеевской, а напал лишь тогда, когда улучил подходящий момент. Но на этот раз я оглядывался чаще, людей на улицах и в метро было меньше, идеи в моей голове не роились – и я всё равно никого не увидел. Особенно того, кого опасался увидеть – теперь, когда шел вместе с Аллой. Я почему-то был уверен, что именно она была основной целью этого Боба, а Ирка так, под руку попалась, как и я этим утром.

– Так чего с тобой? – повторила свой вопрос Алла. – Может, рана всё-таки? Швы разошлись или ещё что...

– Нет, там всё в порядке, я же чувствую, – убежденно ответил я, хотя на самом деле ничего не ощущал. – Просто... просто даже не знаю, как объяснить. Вот сейчас мы поднимемся к твоему Диме в его квартиру, он пригласит нас пройти, может, предложит чаю... А потом вывалит кипу фоток, укажет на человека и скажет: «Это Боб». А я увижу на снимке того, кто на меня напал. И станет понятно, что всё очень плохо, что это не случайная стычка в богом забытом парке, а целенаправленная охота. И что Ирку убивал не её неизвестный хахаль из-за ревности, а вот этот самый Боб, который шут знает как добрался до Москвы из своей части, в которой он должен служить... Это, кстати, серьезное ЧП, побег военнослужащего срочной службы из расположения, его собаки с милицией должны искать по всей стране. А его либо не искали, либо не нашли – что означает, что у него на руках почти что индульгенция на наше с тобой убийство... Мне даже думать об этом больно, честно... А тут ещё этот чертов путч, и Валентин ранен – к нему за помощью не обратишься. Вот как-то так... докурила?

– Да... – впечатленная моим монологом Алла бросила окурок на землю и туфелькой растерла его в пыль. – Пошли уже, а то я сейчас тоже начну бояться.

– Да я и не боюсь, – попытался я поспорить.

– Боишься-боишься, – ядовито сказала она. – А я не буду!

***

Чаю Врубель нам не предложил, но вывалил целую охапку черно-белых и цветных фотографий, сделанных во время разных квартирных мероприятий. Судя по всему, он просто собирал полученные от фотографов снимки в большую коробку в тщетной надежде, что когда-нибудь у него дойдут руки их разобрать. У меня самого была похожая коробка, хотя и значительно меньшего масштаба; я её какое-то время таскал с собой, и, в принципе, в девяностые было интересно пересматривать эти снимки. Я ещё помнил запечатленных на них людей и обстоятельства, при которых были сделаны фото, они напоминали мне о той жизни, которой я жил не очень давно.

Но в нулевые в моей голове щелкнул невидимый переключатель – и я осознал, что все эти годы возил с собой изображения совершенно чужих мне людей, с которыми точно не собираюсь встречаться ни при каких обстоятельствах. Правда, с обстоятельствами я тогда промахнулся, но кто в здравом уме будет учитывать временные аномалии? А в первой жизни я действительно обошелся без ностальгических встреч – даже на какие-то круглые даты нашего класса не ездил ни разу, не говоря уже про институт и то, что было после. В итоге я просто отнес весь этот архив на помойку и без особых сожалений выкинул документы своей молодости в мусорный бак.

Скорее всего, Врубель тоже так поступит – у меня были сомнения, что он потащит это барахло с собой во время переезда в Германию.

Ну а пока фотографии были целы, и передо мной во всей красе разворачивалась очень кучерявая жизнь отдельных представителей советской творческой интеллигенции. Они внимательно слушали каких-то людей с гитарами, играли сами, позировали на фоне заставленных бутылками столов или пытались активно дурачиться, надеясь, что позже смогут считать контекст. На обороте отдельных снимков были проставлены даты, где-то имелась пара имен, но в основном не было никаких указаний на место и время, когда всё это происходило. Я лишь предполагал, что здесь показаны самый конец семидесятых и самое начало восьмидесятых; никаких старомодных брюк-клеш или цветастых рубашек с огромными воротниками люди уже не носили – только привычные джинсы и странноватые советские свитера на юношах или блузки на девушках. Вернее, чаще и то, и другое было импортным, но из стран социалистического блока.

На фотографиях часто попадался сам Врубель – но обычно его ловили в самых неудачных позах и ракурсах. Я узнал ещё одного парня, которого видел во время концерта «Кино» в МИФИ, но он тоже не был центральным героем снимка. Однажды попался Михаил, потом дважды – Родион.

И наконец я увидел его – того самого человека, который напал на меня в парке.

***

– Это Боб? – спросил я, предъявляя снимок сразу обоим.

Алла чуть скривилась, но кивнула.

– Он самый... – пробормотал Врубель. – Кажется, это было у Намина в доме на набережной... знаешь, где это?

– Да, и повесть читал.

На самом деле не читал, а посмотрел пару серий плохого сериала, снятого в нулевых годах, но мне хватило. Почему-то тема сталинских репрессий меня никогда не увлекала, и я считал её очень скучной. Мне казалось, что ею должны заниматься историки, а сделать из убийств людей увлекательное кино ещё никому не удавалось. Как правило, получалось очередное разоблачение разоблаченного, до Солженицына не дотягивающее, а чаще создатели слишком увлекались процессом умерщвления, что превращало кино в какое-то подобие анатомического театра. [2]

– И что думаешь? – поинтересовался Врубель.

Вопрос прозвучал для меня неожиданно, и пару мгновений я думал, что он хочет отвлечь моё внимание от Боба – но потом вспомнил, что о причине интереса к этому человеку мы ему не говорили; Аллу я предупреждал специально – правда, не знал, что именно она выдумала, когда напрашивалась в гости.

Так что он просто интересовался моим мнением о книге, которая, наверное, вызвала в его душе отклик. Причем, скорее всего, отклик очень сильный – судя по тому, что через несколько лет Врубель без особых колебаний покинул страну и поселился в Германии.

– Страшновато, но не слишком интересно, – я пожал плечами, продолжая разглядывать фотографию с Бобом.

– Почему? – удивился он. – Я считаю – очень мощная вещь.

– Наверное, – я точно знал, что классикой эта книга не стала и осталась на слуху исключительно за счет названия. – На мой взгляд, надо смотреть, для чего эта мощь используется. Если Трифонов искренне хотел рассказать о том, как всё было – пусть бы поднимал архивы и писал документальное исследование. Был бы хороший ответ Солженицыну. А так – ну написал, народ ахнул. А потом что?