Чтение онлайн

– Приезжай по осени с сыночком, – пригласил Тропинин, – пройдёмся вверх по Тромъёгану, покажу стойбище древних.

– Ханты? – уточнил Плещеев.

– Кто знает? – подёрнул тяжёлыми плечами Тропинин. – Медведю поклонялись. Черепа на деревьях покоятся, выбеленные временем, дождями, снегами. Может, и ханты. Может, какие другие люди с Конды 36 , может, с нашей матушки Оби.

– В сентябре Егорке в первый класс, – озабоченно пояснил Плещеев, подошёл к сыну, снял его под мышки с приступочки лупаса. – В Мансийск, в новый интернат учиться отправлю. Сам на Урал подамся. Похоже, захоронение стрельцов Ивана Мансурова 37 нашли. А там ещё дальше двину. На Тунгуску приглашали. Не даёт мне покоя загадка инопланетного пришельца.

– Ну-ну, вечный бродяга. Никак не угомонишься, как и твой батяня? – Дедарс приобнял брата за плечи, но обратился к Егорке:

– Понравилось, малец, моё хозяйство?

Ответа от угрюмого племяшки не дождался.

– За кораблик не переживай, – прогудел охотник.

– Да уж! – возмутился Егорка и фыркнул, едва сдерживая слёзы. – Дурная психоза стрелой пожгла.

– Какая психоза? – неприятно удивился Плещеев. – Какой стрелой?

– Водится тут в лесах одна дикарка, – невесело усмехнулся Тропинин, для успокоения Егорки шутливо пояснил:

– Видать, сама Эвихoн пожаловала. Царь-девица. Так ханты говорят. Угрожает пришлым и чужакам. Они же землю предков портят, чёрную кровь пускают. Прости её, сынок. Откуда ей знать, что батяня твой – хороший человек, учёный, археолог, этнограф. Для неё и ты – чужак… Сколько перьев на стреле было, не приметил?

– Нет! Не приметил, – злобно проворчал Егорка, совершенно позабыв от пережитого ужаса, что одна стрела осталась торчать в досках мостков, другая увязла в прибрежном иле. – Далеко ж был кораблик. Аж посерёдке реки. Вот же дурнина такая! Ещё стреляется… Убить же человека можно! – расстроенный, перепачканный грязью мальчуган, не попрощавшись, медленно побрёл к списанному армейскому зелёному «уазику».

– Слегка того… наша лучница, – пояснил Тропинин удивлённому отцу Егорки, покрутил обрубком пальца у виска, но пояснил, по-доброму усмехаясь в пожелтевшие прокуренные усы:

– Не переживай. Всё обошлось. Похоже, лесные духи твоему сыночку посватали своих дочерей. Гордись, Артём, сыном своим! Эвихoн не каждому сватает…

– Перестань дурить, брат. Сумасшедших в роду хватает, – недовольно проворчал Плещеев.

Тропинин благодушно улыбнулся, крепко пожал руку брата на прощание.

– И тебе, мой друг, «Новилoх» 38 , пора остепениться. Все пальцы медведю-то не скармливай. Оставь себе парочку, – пошутил Плещеев, кивнул на левую, почти беспалую руку охотника, без верхних фаланг четырёх пальцев.

– Оставлю, – пообещал Тропинин. – Ложку-то держать по старости надо чем-то… Егорке скажи, к школе трёхмачтовый корвет 39 ему справлю. С тряпичными парусами! С бронзовыми пушками. Есть две втулочки на примете. Глядишь, твой малой в мореходку подастся! Гардемарином 40 станет. Эх, мечта-мечтовна была у меня заветная в детстве…

– Археологом будет, – категорично прервал брата Артём. – Архивы свои передам. Наследство. Места на историю у нас богатые. Пусть сокровища князя Бардака 41 ищет.

– Археологом тоже можно. Передавай привет Бардаковке, – попросил Тропинин. – Стоит ещё моя развалюха на бережку?

– Стоит. Сургут растёт. Скоро твою Бардакoвку похоронят.

– Да и пёс с ней. Не о чем жалеть. Мне и здесь хорошо. Русские мы из Русскинской, – печально пошутил Тропинин.

«Уазик» громко и надсадно посигналил. Егорка в нетерпении давил клаксон.

На прощание Плещеев с чувством обнялся со старшим братом, предчувствовал: расстаётся навсегда.

– Егорке скажи, пусть не переживает, – попросил вновь Тропинин. – Перепугала мальчугана наша партизанка. Дрожал весь. Поясни, дурнина – она дурная, но, похоже, в ней дух Царь-девицы живёт. Вот она Егорку и благословила. Теперь он в огне не сгорит, в воде не утонет. Эвихoн не ко всем выходит…

– Будет тебе, старый, байки травить. Прибереги для туристов.

– Приберегу, – обиделся Тропинин. – Но четыре пёрышка на стреле означают четырёх дочерей Эвихон…

Старший Плещеев снисходительно улыбнулся и отмахнулся, мол, ладно, хватит фантазировать.

– Пора, думаю, санитаров вызывать, несчастную изловить, завтра же в больницу свезти, – попечалился Тропинин. – Чудить уж больно часто и опасно стала! Две рыбацкие лодки сожгла, охотничий лабаз выше по течению сгорел…

Егорка выбрался из «УАЗа», нетерпеливо притопнул ногой и заорал:

– Ну, па-а-а!..

Мальчуган рос без матери. Ребёнку ещё и пяти не было, непутёвая его мамаша сбежала с залётным ухарем в Нижневартовск, где, говорят, по пьянке её под лед Оби затянуло. Следов не нашли. Уголовное дело открывать не стали. Залётный ухарь оказался родственником большого начальства из Тюмени.

– Ну, па-а-а! – капризно крикнул Егорка. – Погнали домой!

Буровая

– Погнали! – крикнул Егор, махнул рукой с верхушки буровой партнёрам по бригаде, кто копошился внизу крохотными чёрными муравьями. Вряд ли его могли услышать с высоты девятиэтажного дома. Кричал он так, от молодецкого задора, от переизбытка энергии.

После службы в армии работал Егор помбуром. Подавал и наращивал штанги для бурения. Подавал, наращивал многокилометровое жало, на конце которого вгрызалась в земную твердь алмазная шарошка 42 .

Подавал и наращивал. Изо дня в день. Из ночи в ночь. Ни на минуту не останавливаясь. Зимой – в мороз за сорок градусов. Летом – в жару за тридцать и выше. Осенью – в проливной дождь и мокрый снег. Бурить приходилось, пока стальное жало уткнётся и не напьётся первой свежей нефти с нового месторождения или восстановленного старого.

Двадцать лет прошло с той памятной встречи с лесной сумасшедшей дикаркой. Егор уж и забыть забыл об этом происшествии, прочно и беспросветно засел в помощниках бурового мастера. Институт нефти и газа оставил с третьего курса. Учился нынче заочно в университете Томска, на историческом факультете. Намеревался стать археологом, как в том и напутствовал отец. О продвижении по службе в нефтяной компании, разумеется, вопрос больше не стоял. Зарабатывал Егор деньги на жизнь. Тяжёлым трудом буровика.

Настроение сегодня было отменное, хотя и грустное. С необъяснимой печалью Егор каждый раз провожал рубиновое светило, когда лениво оно заваливалось за чёрную зубчатую щетину тайги. В этот раз заката дождаться не удалось. Медный пряник надкусили зубы тайги, и он застрял, остановился, завис. Время, казалось, замерло от невероятной красоты земной.

На верхотуре буровой вышки послышался звонкий окрик сменщика, балагура и непоседы Лёхи, вечного призывника.

Парню удавалось «косить» от армии уже четыре года подряд, якобы, по состоянию здоровья. На самом деле у Лёхи лет пять не поднималась с постели парализованная мать. Военкоматчиков это обстоятельство мало волновало. Единственному сыну и кормильцу приходилось скрываться от призыва, прятаться по буровым. Начальство нефтяников как раз понимало тяжкие житейские проблемы помбура и всячески способствовало его непрерывной занятости. Хотя неплохих заработков Лёхи едва хватало на сиделку при матери, массажистку раз в неделю, чтоб у больной не было пролежней, дорогущие лекарства и проплату коммунальных услуг по однокомнатной квартире панельной пятиэтажки.