Чтение онлайн

–  Как хорошо у тебя, Гулям, - говорили они, осматривая стол с гипсовым бюстом, портреты на стенах, занавесочку на окне и топчан, покрытый стареньким сюзане.

Иногда к нему заходил Шамбе. Он тоже не работал в типографии. На городской конференции комсомольцы единогласно избрали его секретарем горкома. У него теперь был служебный кабинет в маленьком домике возле базара, где находились горкомы партии и комсомола и городской исполком. Жил Шамбе напротив городского сада, в обширном тенистом дворе за глиняным забором. Здесь, в нескольких домах размещались ответственные работники. В таком доме, в большой светлой комнате стояли четыре койки. Одну - занимал Шамбе. Все это напоминало общежитие типографии, и поэтому Шамбе завидовал Гуляму, который имел, хоть и маленькую, но отдельную комнату. Гулям с радостью принял бы друга, но второй топчан ставить у него было негде.

Теперь Гулям часто ездил в районы с различными комиссиями, участвовал в проверке работы джамсоветов, учился решать трудные вопросы, разбирать запутанные дела. А вопросов и дел было много. В органы власти пробрались бывшие эмирские прихвостни, баи и их прислужники, они разваливали работу, притесняли бедноту, покрывали богачей, сеяли антисоветские слухи, вызывали недовольство. Но уже в Советах появилось много честных и надежных людей, они грудью стояли за народную власть, смело выступали против всего, что мешали новой жизни.

Гулям любил такие поездки. Он чувствовал, что с каждым днем становится опытнее, глубже начинает понимать жизнь, разбираться в сложной работе молодой Советской власти. На его глазах менялось лицо кишлака. Гулям по себе мог судить о переменах, происходящих с его страной.

Он стал много читать. По утрам прежде всего бежал за газетой и внимательно прочитывал ее. Книг на родном языке было еще мало. Тогда Гулям взялся за чтение русских. Это давалось ему с большим трудом, но он упорно, не понимая еще многих слов, продолжал читать книгу за книгой.

В свободные вечера Гулям смотрел кинокартины, которые увлекали его настолько, что он мог сидеть два сеанса подряд. Вместе с товарищами он ходил в женский педтехникум, где иногда устраивались концерты. Девушки-студентки пели под аккомпанемент дутара, плясали под бубен плавные дарвазские и быстрые памирские танцы. В маленьком зале скамеек не было, и зрители усаживались прямо на пол, поджав под себя ноги. Во дворе, под огромным круглым карагачом постоянно кипел многоведерный самовар, каждый мог налить в чайник зеленого чая, выпить его на месте или же взять в зал.

Вечера в педтехникуме проходили весело и оживленно. Постепенно Гулям терял чувство скованности при девушках, которое испытывал прежде. Он привык видеть женские лица открытыми, не краснел, когда девушка заговаривала с ним, часто сам начинал разговор. И только с одной он не мог говорить без стеснения. Когда он видел смеющееся, раскрасневшееся от пляски круглое лицо невысокой, гибкой Зайнаб, он терялся и чувствовал, что у него слова застревают в горле. Девушка подходила своей мягкой походкой горянки, весело улыбалась его друзьям и делала вид, будто не замечает Гуляма. А он стоял, как прикованный, не в силах отвести от нее глаз. Ах, если б он мог так разговаривать и шутить, как тот длинноногий Сабир из Совпрофа. Нет, не умеет он говорить с девушками. И Гулям, сразу помрачневший, отходил куда-нибудь в угол и оттуда незаметно наблюдал за девушкой.

Вскоре Гулям стал своим человеком в техникуме. Он всегда узнавал о концертах, вечерах, собраниях и каждый раз старался побывать в техникуме. Что влекло его в этот длинный дом с четырьмя толстыми колоннами у входа? он не отдавал себе отчета. Но когда входил в коридор техникума, сразу начинал искать глазами Зайнаб и не успокаивался, пока не находил ее...

В командировках, измученный тяжелыми переездами по горным тронам, он вспоминал о вечерах в техникуме, о Зайнаб, и сразу ему становилось легче, пропадала усталость. Иногда девушка снилась ему по ночам, когда он, уткнувшись с головой в халат, спал под навесом кишлачной чайханы или придорожного раббата. Увлеченный работой, он, казалось, забывал о ней, не вспоминал неделями. Но стоило ему вернуться в город, он стремился поскорее сходить в техникум, посмотреть, как она живет, узнать, не случилось ли с ней чего-нибудь за время его отсутствия. Он с нетерпением ждал вечера, надевал все лучшее, что имел, и с тревожно бьющимся сердцем спешил по знакомой дороге. А в техникуме становился робким, нерешительным, небрежно кивал головой при встрече с Зайнаб и делал вид, будто пришел по делу, которое ее совсем не касалось.

Однажды Гулям усталый, но довольный, шел домой. Он только что вернулся из командировки в глухой горный уголок. Мысли его бродили еще там, в горах, где, как ласточкины гнезда, прилепились к скалам бедные, каменные кишлаки. Вдруг чье-то удивительно знакомое лицо привлекло его внимание. Мимо него прошел высокий, худощавый молодой человек в темном пиджаке и ферганской черной тюбетейке.

Гулям обернулся, потом быстро догнал человека и заглянул ему в лицо.

–  Послушайте, - нерешительно сказал Гулям. - Вас зовут Очильды?

–  Гулям! - завопил прохожий и, широко раскинув руки, стиснул Гуляма в объятиях. - Неужели это ты, Гулям! Вот не думал, что встречу.

Друзья трижды крепко обнялись и начали задавать друг другу традиционные вопросы о здоровье родных и близких, хотя ни тех, ни других у них не было. Наконец, Гулям рассмеялся, хлопнул Очильды по спине и сказал:

–  Ну, хватит, что ли. Идем, друг, ко мне, посидим, поговорим.

Друзья пришли в комнату Гуляма, заварили крепкого зеленого чая, который, как известно, утоляет жажду и способствует беседе. Первым рассказал о себе Очильды. За эти годы он осуществил мечту их детства. Арбоб-Салим в то время не пустил мальчиков в Самарканд. Помнит ли Гулям, как их избили тогда? Но все-таки Очильды попал в Самарканд. Его послали прямо из Каратагского интерната. В Самарканде он окончил учительский техникум и стал работать в школе. Сейчас, на каникулах, ему захотелось поездить - посмотреть родные края.

Когда Гулям рассказал о себе, друзья решили выйти, побродить по городу. Солнце склонялось к снежным верхушкам хребта, окрашивая все в розовые и лиловые тона. От политых мостовых веяло прохладой, тени от молодых тополей тянулись через улицы. Неподвижно стояли темные, пыльные деревья.

–  Вот и встретились, - снова повторил Гулям, взяв Очильды под руку. - А ты помнишь, как по вечерам мы собирались возле хлева у Арбоб-Салима? Интересно, где сейчас Давлят и Ашур? Вспоминают ли о нас?

–  Давлят сейчас учится в Москве, - ответил Очильды. - Он доктором будет. А про Ашура я ничего не слыхал.

–  Разве думали мы, что когда-нибудь станем вот такими? - продолжал Гулям. - Ведь о чем мы тогда мечтали? Научиться читать книжки. А книжки какие? Духовные. Ну, научились, стали бы муллами или писарями где-нибудь. Так бы и вся жизнь прошла. А теперь вот идем мы с тобой, Очильды, по улице и знаем, что мы здесь хозяева. Богатый человек был Арбоб-Салим, а что он мог? Он мог без стука войти только в один двор - в свой двор. А мы - совсем другое дело. Вот смотри. Всё это наши дома. Видишь, это Водхоз. Придем туда, никто нас не выгонит. Вот дорожный отдел, там Госбанк, магазины. Куда хочешь зайдем, везде нам "здравствуй" скажут, поговорят, с честью проводят. Богаче мы Арбоб-Салима. Куда ему до нас. Вот этот дом на моих глазах строили. Не я кирпич таскал, не я глину месил, а все равно это мой дом. Сгори он завтра, я плакать буду - мой дом сгорел. Если кто стекло разобьет в нем, я за руку схвачу, спрошу: ты чего делаешь, зачем мой дом портишь? Мы с тобой по чужим садам лазили, деревья ломали - не жалко было. А сейчас, кто веточку от дерева на улице отломит, так бы и побил этого человека: зачем мои деревья портит!

–  Правильно говоришь, Гулям, - задумчиво сказал Очильды. - Я по железной дороге до Денау ехал. Думал: снилось ли моему отцу такое чудо, чтоб железная машина его сына везла. А сам он, бедняга, и осла за всю свою жизнь не раздобыл. Все пешком ходил. Едет поезд между гор, а от него во все стороны кони скачут, быки разбегаются. А люди спешат к поезду со всех сторон, платками машут, радуются. Не привыкли к нему, он им все еще чудом кажется.

–  Много перемен произошло на наших глазах, Очильды, - тихо проговорил Гулям. - Сколько мы еще нового увидим. Вот и хочется жить и жить - может, сто, может, тысячу лет.