Чтение онлайн

энергетической безопасности – желанием избежать риска

энергетического шантажа в виде прекращения нефтяных поставок, а не

желанием защитить недовольное и взбунтовавшееся население от

расправы тирана. Углубляясь в историю, Вильмер доказывает на

конкретных примерах, что гуманитарные основания вмешательства

(защита населения) вовсе не изобретение последнего времени.

Имеются свидетельства, что еще 4000 лет назад в Древнем Китае

местные князья, стремясь к гегемонии, совершали, используя

гуманитарную риторику, интервенции практически по нынешнему

сценарию: критика творимых тираном бесчинств, возмущение, призывы

угнетаемых придти им на помощь и вторжение войск.

Когда часть угнетаемого тираном населения просит о помощи из

заграницы, то всегда существует известный конфликт между

патриотизмом, с одной стороны, и ненавистью к порочному строю, с

другой; между любовью к родине и любовью к добру и справедливости.

Этот конфликт (правда, несколько в ином свете) отмечался

классической политической философией, например, Аристотелем. Вот

что говорит об этом Лео Штраус: “В языке классической метафизике

родина, или нация, есть материя. Тогда как строй форма. Классики

придерживались того взгляда, что форма по достоинству выше

материи. Можно назвать этот взгляд «идеализмом». Практическое

значение этого идеализма заключено в том, что благо по своему

достоинству выше собственного или что наилучший строй важнее, чем

родина” (Л. Штраус. Что такое политическая философия. 1959).

Но наиболее фундаментальное политическое основание будущих

гуманитарных интервенций получило в политических теориях нового

времени, которые определяли легитимность политического режима

исходя из концепций «естественного права», «естественного закона»,

«общественного договора» и доктрины «неотчуждаемых прав

человека». Универсальность естественных прав во времени и

пространстве напрямую ведет к радикальному универсализму

легитимности соответствующих им политическому режиму и,

соответственно, нелегитимности всех прочих (хотя некоторые,

например, Бентам считали эти концепции и доктрины

бессодержательными риторическими метафорами).

На мой взгляд, все приведенные только что основания осуществления

Западом гуманитарных интервенций и политики «демократизации»

весьма поверхностны и неубедительны. «Теория демократического

мира», согласно которой либеральные демократии не воюют межу

собой – это, по сути лишь выявленная эмпирическая закономерность,

не имеющая под собою должного теоретического обоснования.

Действительно, в сущности, очень часто диктатура – это безопасность

за чужой счет; в глобальном мире всякий тиран – незваный и опасный

гость в вашем доме, но почему они появляются? Почему доктрина прав

человека не действует в огромном множестве стран?

Как я показал ранее, выбор нацией конкретного политического режима

в долгосрочной перспективе определяется социально-экономическим

максимумом и не зависит от воли отдельного лица или политической

группировки. При этом, как правило, в странах с низким уровнем

социального интеллекта населения этот максимум соответствует одной

из форм автократии, а в странах с высоким уровнем социального

интеллекта – демократическому правлению. При чем, что важно,

вместе с тем различные уровни социального интеллекта одновременно

порождают столь же различные этические системы; а, как мы уже

знаем, при высокой степени дифференциации этических систем

народов социальные издержки их сотрудничества по широкому спектру

вопросов будут велики, а взаимоотношения в различных сферах

деятельности – ненадежны и ограничены. Таким образом, в сущности,

за политикой демократизации и защиты прав человека скрывается,

часто неосознанное, стремление западных стран трансформировать

этическую систему не-западных народов в целях обеспечения

собственной военной и энергетической безопасности и расширения

связей с ними в экономической и других сферах.

Однако, как нам известно, самая главная (постоянная) часть этических

систем народов, от которой зависит воспроизводство культурных

феноменов, в том числе, отношения к власти и т.д., чрезвычайно

устойчива во времени благодаря механизму воспроизводства культуры.

Поэтому политика по демократизации очень часто терпит крах – после

свержения, ухода или смерти диктатора следуют демократические

выборы, приносящие политический хаос и нищету, после чего вновь

появляется очередной посланный свыше и захватывающий власть

«спаситель народа».

То, что истинной причиной политики демократизации является

стремление модифицировать общественные институты для снижения

социальных издержек, подтверждается историческими фактами,

свидетельствующими, что и на западные народы оказывается

аналогичное воздействие. Известно, что персы регулярно укрывали у

себя изгнанных из Эллады тиранов и пытались вновь усадить их на

престол против воли эллинов. Персидские цари за оказанные им услуги

назначали служивших у них эллинов тиранами на завоеванных и

подконтрольных им греческих землях. В свою очередь, взятия Афин

персидский царь восстановил там тиранию писсистратидов (см.

Геродот. История. Книга VIII). По сути, тем же самым занимались и

русские цари на протяжении большей части девятнадцатого века,

препятствуя распространению в Европе парламентаризма, всячески

поддерживая самодержавие и наиболее реакционные политические

круги, утверждая, что демократия чрезвычайно вредная и опасная

форма правления.