Чтение онлайн

Древние говорили: «Когда добрый человек проповедует ложное учение, оно становится истинным; когда дурной человек проповедует истинное учение, оно становится ложным». Не может быть этих качеств больше или меньше – либо они есть, либо их нет. К тому же хорошего много не бывает, а правда никогда никого не предает. Правдивость всегда характеризовалась как первое требование нравственности: «Чтобы очиститься от своих грехов, человечеству нужно только объявить их тем, чем они являются на самом деле» [323] .

Это весьма актуально применительно к юридическим реалиям сегодняшнего дня, когда все хотят, чтобы правда (и право) была на их стороне, но мало кто хочет быть на стороне правды.

Духовно-нравственная составляющая подготовки современных специалистов-юристов приобретает все большую актуальность и заслуживает легитимизации на уровне законодательного императива.

Со всех высоких трибун слышится озабоченность моральным обликом юристов: судей, прокуроров, следователей, адвокатов. Один из примеров тому – принятие Кодекса судейской этики на VI Всероссийском съезде судей (2004).

Юристы-криминалисты не должны замыкаться в узких рамках только своей научной специальности и специализации. Тем более что любая классификация относительна, что в праве нет и быть не может абсолютно изолированных и оторванных друг от друга отраслей. Так, к числу наук о человеке с полным основанием можно отнести и философию, и психологию, и психиатрию, и антропологию, и криминологию и т. д. А то получится, как у К. Пруткова: «Специалист подобен флюсу: полнота его односторонняя». А надо бы, как у К. А. Тимирязева: «Все о немногом и немного обо всем».

Право, юриспруденция в целом – один из безусловных нравственных компонентов общества, важнейший инструмент в обеспечении духовности и ее развития [324] , особенно в настоящее время, когда многие иные факторы не действуют либо находятся в заглушенном состоянии.

Давно с точностью до аксиомы установлено, что мудрый законодатель должен смотреть на себя как на естествоиспытателя; он не изобретает, не делает законы, а лишь формулирует, он «выражает в сознательных положительных законах внутренние законы духовных отношений» [325] . Закон должен приспособляться к правовой природе вещей [326] , являться сознательным отображением жизни [327] .

В этом смысле от государства в нормотворческом процессе зависит настолько много, что законодатель своими действиями определяет «нравственную физиономию общества» [328] .

В основе любых научных знаний и процесса их добывания, конечно, лежат хорошая методология, обширный инструментарий. И чем инструментария больше, хорошего и разного, тем лучше. «Мудрость разумного – знание пути своего…» (Притч. 14, 8). В свое время И. Ньютон сказал: «Если я вижу дальше, то только потому, что стою на плечах гигантов». А если убрать плечи, то что останется и на какой высоте?

Интересно вспомнить, как Н. В. Гоголь, описывая образ Собакевича в «Мертвых душах», весьма наглядно проиллюстрировал необходимость различного и многообразного инструментария: «Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила его со всего плеча: хватила топором раз – вышел нос, хватила в другой – вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет сказавши: „Живет!“» [329] .

Отнюдь не ради красного словца юристы держат в своем арсенале такие классически-академические аксиомы, как «достоверно, что всякая наука получает высший свой порядок и ясность только от философии» (Л. Штейн); «нация, желающая стоять на высоте науки, не может обойтись без теоретического мышления» (Ф. Энгельс); «наука только тогда достигает совершенства, когда ей удается пользоваться математикой» (К. Маркс); «если бы форма проявления и сущность вещей непосредственно совпадали, то всякая наука была бы излишней» (К. Маркс, Ф. Энгельс) и т. п. В общем, ясно, «чтобы следовать поучениям мудреца, надо, по меньшей мере, им быть» (А. Шопенгауэр).

Вместе с тем методология права в целом и уголовного права в частности имеет свои специфические и оправданные особенности, дополняющие общенаучную методологию с учетом того, что, с одной стороны, «отдельное не существует иначе как в той связи, которая ведет к общему» [330] , а с другой – «общее существует лишь в отдельном, через отдельное…» [331] .

Живой природе (вне человеческого бытия) вообще неизвестны понятия правды, добра, справедливости, духа и буквы закона. Однако от этого законы природы не являются менее объективными или необходимыми [332] .

Так что право действительно имеет свои специфические инструменты. И желательно, чтобы их было как можно больше: не догматичных, а живых, динамичных, реалистичных.

Сейчас все юристы изучают и математику, и правовую статистику, но даже не все соискатели ученых степеней в состоянии самостоятельно вычислить ошибку репрезентативности. А жаль, поскольку это один из проверенных объективных методов научного исследования.

Во всех юридических вузах преподается формальная логика, но почему тогда приходится в рамках уголовно-правовой специализации ее «переучивать»? [333] «Значение логики для юриспруденции, в том числе для правильной квалификации преступления, несомненно. Пожалуй, нет никакой другой области общественной жизни, где нарушение законов логики, построение неправильных умозаключений, приведение ложных аргументов могли бы причинить столь существенный вред, как в области права» [334] .

Действительно, в основе установления причинно-следственных зависимостей в праве лежит индуктивное умозаключение, а дедуктивное умозаключение вообще является логической основой центральной правоприменительной стадии – юридической квалификации: «Закон всеобщ. Случай единичен… Чтобы подвести единичное под всеобщее, требуется суждение… Суждение проблематично…» [335] . Лучше не скажешь.

Вместе с тем общепризнана известная ограниченность формальной логики, которая остается, начиная с Аристотеля и до наших дней, ареной ожесточенных споров [336] . Там, где надо пользоваться высшей математикой, арифметика не поможет. Юристам нужны адаптированные правовые логика, экономика, бухгалтерия. И издания соответствующие есть [337] . Как не вспомнить еще пару аксиом о том, что нет ничего практичнее хорошей теории и ничего более теоретичного, чем «хорошая практика», «суха теория, мой друг, а древо жизни вечно зеленеет».

Важная роль в юридической методологии принадлежит соотношению формы и содержания, юридической терминологии, профессиональному тезаурусу (глоссарию) юриста-специалиста. Да, «форма существенна, сущность формирована…», а «…материальное право имеет свои необходимые ему присущие процессуальные формы»*****. Причем «один и тот же дух должен одушевлять судебный процесс и законы, ибо процесс есть только форма жизни закона, следовательно, проявление его внутренней жизни» [338] .

Всем известен пример с запятой в словосочетании «казнить нельзя помиловать» (кстати, компьютерная программа ставит запятую после слова «нельзя»). Но это не гиперболизация. Такие ситуации действительно имеют место в юридической практике. Поэтому постулаты типа «чтобы словам было тесно, а мыслям просторно», «кто ясно мыслит, тот ясно излагает» имеют для юристов вполне профессиональное значение. В связи с этим не только формальный, но и вытекающий из него понятийно-терминологический аспект юридической практики играет важную роль с учетом того, что, определив значение слов, мы избавим свет от половины его заблуждений (Р. Декарт) [339] .