Чтение онлайн

Испуганная Клава откровенно поведала Аполлону о своих кошмарных видениях, и тот осознал, каким же он был эгоистом, защепив прищепкой нос только себе, и совсем упустив из виду, что у Клавы тоже есть обоняние. С которым в данных условиях так и получилось, что опять не получилось никакого секса…

Они попросили друг у друга прощения, и выпили чаю, и, уже уходя, Клава виновато спросила:

– А ты в это воскресенье на День молодёжи пойдёшь?

В голосе её слышалась скрытая надежда.

– Куда это? Что за день молодёжи?

– А в лесу День молодёжи каждый год справляют. Там и музыка будет, и буфет. У памятника партизанам. Прямо с утра.

– Обязательно пойду, – заверил Клаву Аполлон. – А ты там будешь?

– Конечно! Я каждый год там справляю.

– Ну вот и прекрасно, там и встретимся. Я к тому времени, надеюсь, уже выветрюсь.

Он поколебался и добавил:

– А ты там, того… Поменьше с поросятами своими нянчись.

– А ты что, никак ревнуешь? – кокетливо спросила Клава, уже совсем придя в себя и мило так улыбаясь.

– Ревную, – подтвердил Аполлон.

– Ладно, я с ними целоваться не буду.

Аполлон вдруг испугался, что она ещё и в самом деле начнёт целоваться со своими поросятами, чтоб подпитать их витаминами, а потому сказал:

– Клава, я пошутил насчёт витаминов… Вернее, наполовину пошутил – на свиней они не распространяются.

– Ну и глупый же ты, – улыбнувшись, сказала Клава с той заботливой ноткой, которую он уже слышал, пытаясь провернуть уловку с боязнью темноты.

Провожать себя она ему не разрешила. Велела отлёживаться и приходить в себя, чтобы к воскресенью быть в форме.

Слава, как известно, идёт впереди героя. А в маленьком населённом пункте, каким и являлся посёлок спиртзавода, она не просто идёт, а бежит вприпрыжку и кричит на всю пробу. Если в случае с аварией котла Аполлон был героем в основном на газетных страницах, поскольку население посёлка прекрасно знало, что никакой аварии он не предотвратил, а был всего лишь жертвой, ко всему прочему – устойчивой к блядским козням Катьки Теньковой, то спасение Ивана Тарахтелкина было, действительно, подвигом. Особенно, если учесть дерьмовые обстоятельства этого дела. На следующий день весь посёлок и его ближайшие окрестности на всякие лады обсуждали лишь одну новость: как Американец спасал комиссара Жува. За одну ночь Аполлон стал самой знаменитой местной знаменитостью.

Возвратившись на следующий день из Сенска, и подъехав к заводским воротам, Аполлон увидел возле проходной рядом с Атавизьмой и Бочонком тех самых женщин, которые вчера истошно призывали его спасать комиссара Жува. Все четверо что-то оживлённо обсуждали.

Увидев подъехавшего Аполлона, Атавизьма бросился открывать ворота, в то время как оставшиеся у проходной женщины и Бочонок дружно засмеялись.

– …За шкирку его вытащил, как цуцика, на колено поклал мордой в землю… А с Жува-то жижа так и льётся, прямо из рота… – рассказывала одна из женщин, захлёбываясь от переполнявших её эмоций.

– А потом он ему зарядку стал делать: руки вверх-вниз… прямо как по радио утром… – дополнила вторая, толкая под бок подругу.

– Вот вы тут скалитесь, бабы, а я вам скажу, что не каждый-то, как Американец, полез бы в гавно бычачье Жува спасать, – рассудительно заметил Бочонок.

– Да я ж это и говорю… Да прямо с головой нырнул… Да я б ни в жисть не полезла, нехай бы он сто раз там захлебнулся!

Из проходной вышел Атавизьма, подошёл к разговаривающим.

– Да-а-а, тута неча добавить. Что герой, то герой, атавизьма на теле социализьма! Жува из ентих… как их… экс… экс-крематориев… крупного рогатого скота вытягивать, енто вам не Катерину Вторую драть!

К проходной подошла почтальонша с сумкой на плече, протянула Атавизьме газеты и несколько писем:

– Возьми, Пантелеич, заводскую почту, а то контора уже закрыта.

Атавизьма взял газеты, развернул верхнюю. Удивлённо уставился на её название.

– Ты гля, у нашей брехушки заголовок поменяли, – он озадаченно почесал затылок. – Таперича она называется "Внутрешняя заря коммунизьма".

– А ну, а ну, – перехватил у Атавизьмы газету Бочонок. – Во, и правда, – Бочонок хитро заулыбался и прочитал вслух: – "Внутренняя заря коммунизма".

Женщины и почтальонша тоже с любопытством заглянули в газету.

– Во, а я, сколько их разнесла, так и не заметила, – удивилась почтальонша. – А что это они вдруг надумали?

– Э-э-э, раз там решили, значит так надо, – рассудил Бочонок. – Им виднее. Значит, есть у коммунизма внутренняя заря, и на данном этапе как раз она и сияет…

– Что ты такое болтаешь, Бочонок? – воспротивилась одна из женщин. – Не может заря внутренней быть. Внутренняя бывает… – она задумалась.

– Сало внутрешнее бывает, – подсказал Атавизьма, – так прямо и называется – нутряк.

– Точно. А про зарю, я что-то первый раз такое слышу.

– Не слышишь, а видишь, – хитро улыбнулся Бочонок. – Грамотеи… Нутряк – это не сало, а яйца у хряка. Ох и вкуснятина, я вам скажу… А я вам говорю, что, раз написали – внутренняя, значит, может быть заря у коммунизма внутренняя. Да вы сами прикиньте, вот когда коммунизм победит в мировом масштабе, тогда его заря расширится до внешних размеров. А пока она ещё только наша, то есть, внутренняя.

Бочонок многозначительно поднял вверх палец.

– Правильно, Бочонок, – согласно кивнул головой Атавизьма и повернулся к оппонентше. – Чё ты людям мозги конопатишь, Тихоновна? Раз тама решили, что внутрешняя, значит, внутрешняя. А то – не может быть, не может быть… Атавизьма на теле социализьма.

Из проходной вышел Аполлон, подошёл к спорщикам. Все уважительно посмотрели на него, а Бочонок демонстративно повёл носом:

– Что-то, Американец, от тебя чем-то пахнет… пикантным…

Он хитро улыбнулся.

Аполлон посмотрел на Бочонка, ухмыльнулся в ответ.

– Ентот запах у нас геройским зовётся, – с гордостью заметил Атавизьма. – Бочонок, дай газету.

Забрав у Бочонка газету, Атавизьма тыкнул её под нос Аполлону.

– Гля, Мериканец, как таперича наша брехушка называется.

Аполлон заглянул в газету и застыл с крайним изумлением на лице. Протянул руки к газете.

– Сказывают, что енто табе Жув за палец тяпнул, када ты его вытаскивал, атавизьму на теле социализьма, из ентих… как их… экс… экс… Не откусил, хоч? – кивнул Атавизьма на свежеперебинтованный палец Аполлона.