Чтение онлайн

Из Тулы на завоевание Москвы, Дмитрий отрядил Петра Басманова с его ратниками. Верные Годуновым, стрельцы, посланные в Серпухов, не дали Басманову переправиться за Оку. Этот успех правительственных войск был последним и ничего не изменил. К самому концу мая, обойдя Серпухов, к стенам Москвы подошел атаман Карела со своими казаками. В хорошо укрепленную столицу небольшой отряд вступить не мог, но зато его появление крайне возбудила московскую чернь. Дмитрий, чувствуя, что его грамоты не доходят до Москвы, послал двоих своих смелых и расторопных сановников, Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина, велев им ехать в Красное Село, чтобы возмутить местных жителей, а через них и столицу.

Все получилось, как и задумывал Дмитрий. Красносельские купцы и ремесленники, плененные красноречием Гаврилы Пушкина, с ревностью присягнули Самозванцу и первого июня торжественно ввели его гонцов в открытую и безоружную Москву. Красносельцы, славя имя Дмитрия, нашли множество единомышленников в столице, увлекая других за собой силой, а некоторые шли просто из любопытства. Москва забурлила. Толпы людей устремились к лобному месту, на площадь Пожар, где по данному знаку все умолкли, чтобы слушать грамоту Дмитрия к Синклиту, к дворянам, людям приказным, воинским, торговым, средним и черным.

Находясь под куполом Арсенальной башни, Илья наблюдал за происходящим. Площадь Пожар хорошо была видна сверху и лежала, как на ладони. В это время, когда беззаконное вече распоряжалось царством, законная власть ничего не предпринимала. Вдруг, как по мановению волшебной палочки, людской шум стих, воцарилась тягостная минута молчания, и зычный голос Гаврилы Пушкина начал зачитывать грамоту Самозванца.

– "Вы клялися отцу моему, не изменять его детям и потомству вовеки веков, но взяли Годунова в цари. Не упрекаю вас, вы думали, что Борис умертвил меня в летах младенческих; не знали его лукавства и не смели противиться человеку, который уже самовластвовал и в царствование Федора Иоанновича, – жаловал и казнил, кого хотел. Им обольщенные, вы не верили, что я, спасенный Богом, иду к вам с любовью и кротостью. Льется русская драгоценная кровь… Но я жалею о том без гнева: невезение и страх извиняют вас. Уже судьба решилась: города и войско мои. Дерзнете ли на брань междоусобную в угоду Марии Годуновой и ее сыну? Им не жаль России, они не своим, а чужим владеют, упитали землю русскую кровью и хотят разорения Москве. Бояре, воеводы и люди знаменитые, сколько опал и бесчестия натерпелись вы от Годуновых? А вы, дворяне и дети боярские, чего не перетерпели в тягостных службах и ссылках? А вы, купцы и гости, сколько утеснений имели в торговле и какими неумеренными пошлинами отягощались? Мы же хотим вас жаловать: бояр и мужей всех сановитых честию и новыми отчинами, дворян и людей приказных милостию, купцов и гостей льготою в непрерывное течение дней мирных и тихих. Дерзнете ли быть непреклонными? Но от нашей царской руки не избудете: иду и сяду на престол отца моего; иду с сильным войском своим и литовским, ибо не только россияне, но и чужеземцы охотно жертвуют мне жизнию… Страшитесь гибели, временной и вечной, страшитесь ответа в день суда Божего: смеритесь, и немедленно пришлите Митрополитов, Архиепископов, мужей Думных, Больших Дворян и Дьяков, людей воинских и торговых, бить нам челом, как вашему царю законному." Ни кто не перебивал Гаврилу Пушкина, народ московский слушал с благовением и рассуждал так:

– "Войско и бояре, поддались без сомнения, не ложному Дмитрию. Он приближался к Москве: с кем стоять против его силы? с горсткою ли беглецов Крамских? C нашими ли старцами, женами да младенцами? и за кого? за ненавистных Годуновых, похитителей державной власти? Для их ли спасения предадим Москву пламени и разорению? Но не спасем ни их не себя сопротивлением бесполезным. Следовательно, нечего думать: нужно прибегнуть к милосердию Дмитрия!"

Страсти на площади Пожар накалялись все больше и больше с каждой минутой, не хватало только маленькой искорки, чтобы запылал большой костер народного волнения. Искорка все же нашлась в лице знатнейших бояр: Мстиславского, Василия Шуйского, Бельского и других Думных советников, которые под охраной стрельцов, вышли из Кремля к гражданам, сказали им несколько слов в утешение и хотели схватить Наума Плещеева и Гаврилу Пушкина, но народ их не выдал, и толпа завопила:

– "Время Годуновых миновало! Мы были с вами во тьме кромешной, но сейчас новое солнце взошло над Россией! Да здравствует царь Дмитрий! Гибель Годунову племени!"

С этими возгласами народные толпы устремились к Кремлю. Думные Бояре, вместе со стражей, через Фроловские ворота, исчезли в его недрах.

Из пяти проездных ворот кремля, которые связывали его с посадом, главными были Фроловские, ныне Спасские. Это были парадные ворота московского Кремля, в старину их называли "святыми", и они были очень почитаемы в народе. В дни больших церковных праздников, через ворота Фроловской стрельницы на площадь Пожар к лобному месту проходило церемониальное шествие высшего духовенства, совершались крестные ходы. Через эти ворота не разрешалось проходить с покрытой головой и проезжать верхом на лошади; даже цари, подъезжая к воротам, спешивались и шли пешком, сняв шапку. Башня и ворота получили свое имя по названию церкви Фрола и Лавра, находящихся на посаде не далеко от стрельницы.

– Слава Богу, что наша башня не проездная, молвил Алексей, находящийся под впечатлением от увиденного зрелища.

Илья наблюдал за происходящим молча, облокотившись о каменную твердыню цитадели, через бойницу, он, не отрываясь, смотрел вниз на площадь Пожар.

– Командир, пушки стрельницы заряжены шрапнелью, один залп из всех орудий еще может остановить толпу. Что будем делать? Что ты молчишь?

Илья оторвал взгляд от происходящего в низу и с укоризной посмотрел на Василия.

– Мы не будем стрелять в толпу. Воевать со своим народом бессмысленно и глупо. У нас приказ охранять башню, а не стрелять по площади. Ни кому не стрелять, всем ждать моего приказа.

Тем временем, мятежники, беспрепятственно прошли через Фроловские ворота и вломились в царский терем. Дерзостной рукой они коснулись того, кому недавно присягали. Стащив юного царя с Престола, не причинив ему вреда, они отвели Федора, его мать и сестру из дворца в Кремлевское собственное подворье Годуновых и приставили к ним стражу. Мария Годунова, слезно молила извергов не о царстве, а только о жизни милого сына, но мольба ее осталась без внимания. Юный царь, его мать и Ксения, сидели под стражей в том доме, откуда властолюбие отца и мужа, извлекло их на театр гибельного величия. Они догадывались о своем жребии. Народ еще уважал в них святость царского сана и может быть, даже жалел, ожидая, что мнимый Дмитрий окажет великодушие и, взяв себе царский венец, оставит жизнь несчастным хоть в уединении какого-нибудь пустынного монастыря, но великодушие ни как не согласовывалось с политикой.

Тем временем, толпа громила все на своем пути, добравшись до погребов винных, народ перевернул во дворце все верх дном. Около ста человек упились до смерти. Добрались они и до хранилищ казенных, но удержались от грабежа, когда Бельский напомнил им, что все казенное есть достояние нового царя. Обратив свой взор на родственников и приближенных Годунова, толпа кинулась громить их подворья.

– Что это за шум в низу? – спросил Илья.

– Так это боярин Собакин, с семьей и домочадцами просит разрешения укрыться от разъяренной толпы, она вот-вот доберется до его подворья, – ответил один из ратников.

Илья спустился в низ и отдал приказ впустить внутрь башни боярина и его приближенных.

– Не погуби Илюша, не дай разграбить мое подворье. Век не забуду твоей милости. Не идти же мне на старости лет с семьей по миру. Христа ради, спаси от разорения, – умоляюще просил боярин.

Его семья и домочадцы в один голос стонали и причитали, многие пали на колени, умоляя Илью защитить их.

– Не переживай Николай Вениаминович, – молвил Илья, – сейчас поможем. Василий, возьми двадцать ратников и прикрой подворье Собакина, а Леха сверху поддержит огнем пушек.

Василий кивнул головой в знак согласия, и двадцать воинов, вооруженных пищалями вслед за ним, покинули двор башни. Пьяная толпа мародеров уже приближалась к подворью Собакиных, когда отряд под командованием Василия занял оборону. Грохот пушечных выстрелов огласил округу. Василий оглянулся, из трех орудийных бойниц Арсенальной башни шел дымок. Жерла пушек стрельницы хищно смотрели из своих укрытий и были направлены на толпу. Народ остановился в нерешительности. Василий улыбнулся, поправил на себе ремни амуниции, и смело шагнул вперед, на встречу погромщикам.

– Это был холостой залп, – обратился он к толпе мародеров, – пушки Арсенальной башни направлены прямо на вас и заряжены шрапнелью. Если вы сделаете хоть один шаг вперед, оттуда,- он указал рукой на башню, – раздастся пушечный залп и что не сделает шрапнель, то довершат мои люди.

Мародеры, оценивая свои шансы на успех, взглянули сначала на башню, потом на хорошо вооруженный отряд Василия. Решив, что пожива на боярском дворе не стоит их жизней, они дрогнули и толпа, сначала медленно, затем все быстрее попятилась назад в другую сторону от хорошо охраняемого подворья, в надежде чем-нибудь поживиться в другом месте.