Чтение онлайн

Между тем, царским воеводам не удалось взять Рыльск, гарнизон которого Дмитрий усилил двумя тысячами своими русскими сторонниками и пятьюстами поляками. Командовал деревянной крепостью князь Долгорукий-Роща и Яков Змеев. Видя перед собой виселицу, они на все предложения Мстиславского о сдаче, отвечали залпами из пушек, доказывая свою непреклонность. Из-за трудностей со снабжением продовольствием, Мстиславский решил снять осаду и идти в начале марта к Кромнам, где перешедший на сторону Самозванца гарнизон был осажден войском воеводы Шереметьева. Четыре тысячи казаков под командованием атамана Карелы в конце февраля опередили Мстиславского и прорвались в Кромны с большим обозом продовольствия. Осаждающие, артелерийских огнем сожгли все деревянные укрепления крепости и овладели валом. Благодаря сторонникам Дмитрия, находящимся в стане правительственных войск, тайно снабжающими Кромны порохом и продовольствием, случилась измена. Казаки воспользовались этим, насыпали новый земляной вал и укрепили город рвами. Мстиславский и Шуйский не рискнули наказать виновных, видя нехорошие брожения вверенном им войске. Обстреливая город из пушек, и не вредя ему, они тянули время, в надежде взять его измором. Между тем, армия из-за плохого снабжения, стоя в снегу и сырости, потихоньку подвергалась болезням, этим самым, умножая число сторонников Дмитрия.

Дума и двор жили своей жизнью, в первой текли дела, как и прежде, второй, как и обычно блистал своим великолепием. Сердца придворных были закрыты, в одних таилось злорадство, в других страх, третьи, предвидя крах династии Годунова, готовили измену. Борис, предаваясь воле Святого Проведения, служа только идолу коварного властолюбия, скрывал в своем сердце глубокие кровавые раны, являвшимися плодом его бывших злодеяний. Стремившийся найти утешение души в Вере и Надежде Небесной, он метался между московским Кремлем и Троице-Сергиевой Лаврой, в надежде найти покой. Он молился Богу, но всепрощающий Иисус Христос, не найдя в его душе истинного раскаяния, оставил деспота. Но все-таки есть предел в муках бренного человеческого тела. Двенадцатого апреля, проведя весь день и ночь в посте и молитве перед мощами Святого Сергия, утром позавтракав с братией, где ему прислуживали отдельно, Годунов вернулся в Москву. В обед, сидя в золотой палате московского Кремля, он с Вельможами и Думными боярами принимал иностранцев. Почувствовав себя плохо, он встал из-за стола. Пошатнувшись, Годунов взялся за плечо своего последнего любимца Басманова. Кровь хлынула у него фонтаном из ушей, носа и рта и лилась, не останавливаясь рекою. В свои пятьдесят три года он не имел болезней кроме подагры, здоровье его было железным. Видя теряющего сознание царя, вызвали лекарей, но те не смогли остановить кровь. Теряя память и угасая, Борис успел благословить на царство сына Феодора и испустил дух там же, где пировал с боярами и иноземцами.

Быстрым шагом, покинув монастырскую трапезную, брат Варлаам вышел во двор. Дело было сделано, и он довольно потирал руки.

– Осталось только забрать этого полудурка Соврасия, – про себя подумал он, – чтобы он не наломал дров и бежать, чем, скорее тем лучше, назад в Путевиль.

На дворе стояла апрельская оттепель, капали с крыш сосульки, под снегом стояла талая вода. Во двор вышел инок, окинув глазами пространство, он чуть ли не бегом кинулся к брату Варлааму. Осип раздосадовано отвернулся.

– Болван, тихо промолвил он и, стараясь не привлекать внимания, направился на встречу к Соврасию.

Во дворе кроме них прогуливались люди из эскорта Годунова, дожидаясь выхода Государя. Брат Соврасий приблизился вплотную к Осипу. Он оглядывался по сторонам, взгляд его блуждал, его била нервная дрожь.

– Брат Варлаам, я сделал все, что ты просил.

– Хорошо Соврасий, ты молодец. Да не трясись так, на нас смотрят, ты привлекаешь внимание. Нас не должны видеть вместе.

– Ты, правда, сдержишь свое обещание?

– Конечно. Великий Князь Дмитрий добр, он отблагодарит тебя, более того, ты получишь не какой нибудь захудалый приход, а обязательно в Москве. И кто знает, может быть, ты, через несколько лет верной службы получишь даже епархию.

Варлаам ехидно захохотал. Его собеседник немного успокоился от услышанного, глаза его загорелись алчным блеском.

– А теперь, Соврасий, слушай меня внимательно. Сейчас ты скажешься больным и пойдешь в свою келью, быстро соберешь вещи и тихонько покинешь монастырские стены. Я с лошадьми буду ждать тебя в ближайшей деревне, к вечеру мы должны достичь Тушина. Легонько подтолкнув Соврасия в спину, и дав тому понять, что разговор окончен, брат Варлаам направился к главным монастырским воротам. Он решил не забирать свой скудный скарб скитальца и оставить его в монастыре. Лошадь стояла в конюшне постоялого двора, деньги и мирская одежда лежали в комнате, которую он снимал. Осип заплатил вдвое больше хозяину за то, чтобы тот держал язык за зубами и не задавал ненужных вопросов по поводу того, зачем монаху лошадь и комната на постоялом дворе, когда рядом есть монастырь.

Осип сдержал данное Соврасию слово. Купив вторую лошадь, он рассчитался с хозяином постоялого двора, собрал свои вещи и стал дожидаться Соврасия. Тот не заставил себя долго ждать и через полтора часа, поле их разлуки в монастырском дворе они отправились в путь. С виду их дуэт напоминал иноков, спешащих с благословления настоятеля, по делам обители в Москву, к Патриаршему Двору. Впрочем, на заставах и дозорах они так и объясняли цель своего путешествия, кортеж Годунова обогнал их еще в самом начале пути, однако, они торопились, как могли, стараясь не привлекать внимания излишней поспешностью не свойственной их монашескому сану. К обеду Тушино осталось далеко позади. При подъезде к Москве уже слышался звон набата. Осип догадался о его цели, догадался и Соврасий, колокольный звон привел его в ужас. В эту минуту он искренне раскаялся в своем злодеянии, он слез с коня, упал на землю и начал молиться, прося у Всевышнего прощения за сотворенный грех цареубийства. Брат Варлаам, напротив, с каждым ударам набата ощущал в своей душе прилив радости и злорадства. Наконец, насытившись местью, он силой заставил подняться с колен рыдающего и трясущегося Соврасия, и усадил его на коня.

– Возьми себя в руки Соврасий, перестань распускать сопли и ныть, ты же мужчина, впереди тебя ждет великая милость нашего нового Правителя.

Пришпорив коней, они отправились дальше. Испуганный вид Соврасия, с блуждающим взглядом и трясущимися руками, не внушал доверия Осипу, и он решил объехать от греха подальше Москву стороной. Стараясь объезжать заставы и дозоры, под покровом наступивших сумерек, они обошли стороной городской посад и достигли небольшой бедной деревеньки на берегу Москвы-реки. Постучавшись в первый попавшийся дам на околице села, брат Варлаам попросил у заспанного хозяина милости ради пустить их на ночлег, на сеновал. Вести о смерти Государя докатились и сюда, мужик, видя перед собой двух уставших монахов, сжалился над ними и пустил их в сарай, предварительно предупредив, что кормить их нечем.

– Благодарим тебя добрый человек и на этом, – брат Варлаам низко поклонился мужику, – нам, слугам Господа нашего, пищей служат молитвы вознесенные Всевышнему. Дозволь только напоить и накормить лошадей, а то больно уж они устали с дороги.

– Что же, это можно, в сарае сена полно, пусть едят. Я сейчас вам принесу, чем нибудь укрыться, – с этими словами, забрав жировой светильник, он направился в избу.

Крестьянин сжалился над бедными скитальцами, кроме старого драного тулупа, он вынес им большую краюху ржаного хлеба и крынку молока. Дождавшись, когда хозяин скроется в избе, Осип развязал мешок и достал кусок копченого окорока и флягу с хлебным вином. Отрезав небольшой кусочек, он выдернул зубами пробку и сделал несколько глотков.

– Давай присаживайся поближе, чего ты там сидишь? – обратился он к сотоварищу.

Ответа не последовало. Заткнув флягу, Осип подполз к Соврасию. В ночном сумраке лицо его казалось бледным как полотно. Осип легонько потряс его за плечо, тот не шевелился, словно не замечая прикосновения.

– Соврасий, эй очнись?

Слова, так же не произвели ни какого результата. Мысли Соврасия витали где-то далеко, душа полная раскаяния за совершенный грех была обращена к Богу, а тело, отрешенное от всего земного находилось в прострации, и только безмолвные слезы, которые текли по щекам, выдавали в нем еще живого человека. Осип вернулся на свое место и приложился к фляге.

– С этим слюнтяем далеко не уйдешь, чего доброго засыплюсь на первом дозоре. Нужно что-то предпринимать, – подумал он.

Осип сначала плотно поужинать, а за одно и поразмыслить по этому поводу. С каждым глотком хлебного вина, в голове у него созревал план.

– Однозначно нужно избавиться от Соврасия. До рассвета еще далеко, нужно дать отдохнуть коням и немного поспать самому.

Укрывшись старым тулупом, он заснул в углу сарая, но сон его был не долог, через пару часов, сбросив с себя остатки сна, Осип встал, взял рядом лежащий кинжал и подошел к Соврасию, который все также сидел в отрешенной позе. Немного помедлив, Осип все же решился и сильным ударом загнал кинжал по самую рукоятку под левую лопатку. Соврасий, не проронив ни звука, падая, уткнулся лицом в сено.

Совершив злодеяние, Он не стал извлекать из трупа кинжал. Вернувшись к своей лежке, Осип извлек из мешка мирскую одежду и начал быстро переодеваться. Он решил не забирать рясу и бросить ее прямо здесь. До рассвета еще оставалось время. Оседлав коней и прикрепив мешок к заводной лошади, Осип потихоньку стал выводить их из сеновала. Бдительный хозяйский пес предупредительно зарычал на незнакомца. Осип остановился в нерешительности.

– Чего доброго эта тварюга поднимет переполох, тогда далеко не уйдешь, – подумал он.