Чтение онлайн

Дмитрий, страшась решимости сквозящей во взгляде царицы-инокини, опустил взор. Буря противоречивых чувств в этот миг пронеслась в его душе. Его терзали сомнения, правда, в словах старицы Марфы, жгла его сердце словно огнем. Немного поразмыслив, он произнес:

– Хорошо, я согласен на ваше условие. Казнь будет заменена ссылкой. Я надеюсь, теперь ни что не помешает моему браку с Мариной Мнишек?

– Я сказала свое слово, – произнесла старица, – в отличие от вашего, мое слово поистине царское и я его сдержу. А теперь оставьте меня одну, я хочу помолиться Господу, и постарайтесь, чтобы ваш гонец не опоздал на казнь.

В глубокой тишине народ теснился возле лобного места. Подле секиры и плахи стоял осужденный боярин. Дружины воинов, стрельцов и казаков окружали накануне построенный эшафот. Из сырых сосновых досок местами вытекала янтарная смола и сворачивалась крупными каплями, словно слезы. Верхний настил эшафота был застелен черной материей, символизирующей бренность человеческого бытия. Мелкий осенний дождик, подхватываемый сильными порывами ветра, неприятно бил по лицу. Василий Иванович Шуйский, поднял седую голову и посмотрел на пасмурное небо:

– Господи, дай мне силы и мужества пройти свой путь до конца, – шепотом молвил он.

Князь Василий перевел взгляд на площадь Пожар. Толпы народа, пришедшие посмотреть на казнь, со всех сторон окружали эшафот, напирая на служивых. В этот момент, во взглядах людей направленных на него, боярин прочитал сожаление и горечь. На Кремлевских стенах и башнях блистало оружие, направленное для устрашения и усмирения москвичей. Процесс по его делу провели довольно быстро. Дмитрий, опасаясь знатности виновника, приказал взять его под стражу вмести с братьями, и велел судить, как ранее ни кого не судили в России. Не Дмитрий приговорил его к смерти, а избранные Собором люди всех чинов и званий. Боярин Шуйский единственный раз в своей жизни проявил себя героем. Он не отрицал, смело и великодушно говорил правду, к искреннему и лицемерному ужасу судей, которые хотели заглушить воплем проклятия такие хулы на Государя. Шуйского пытали, он молчал, не выдав ни кого из своих единомышленников, и был один приговорен к смерти. Братьев его лишили только свободы и достояния.

С терпением и мужеством шел на казнь князь Василий. Он не ждал ни спасения, ни пощады. Народ любил род Шуйских и безмолвствовал в печали на лобном месте. Уже обнажаемый палачом, князь Василий громко воззвал к собравшимся зрителям:

– "Братья! Умираю за истину, за Веру Христианскую и за вас!"

Палач хотел снять с него кафтан и рубаху с воротником унизанным жемчугами. Шуйский, потомок Святого Владимира, с гордостью и достоинством воспротивился этому, говоря палачу:

– "В этой одежде я и отдам Богу душу!"

Когда голова осужденного легла на плаху, Петр Басманов, развернул бумагу, и стал зачитывать народу царское послание:

– "Великий Боярин, князь Василий Иванович Шуйский, изменил мне, Законному Государю вашему, Дмитрию Иоанновичу всея России. Коварствовал, злословил, сорил меня с вами, добрыми моими подданными. Называл меня лжецарем, хотел свергнуть с престола. Для того он осужден на казнь и умрет за измену и вероломство!"

Басманов свернул грамоту и подал знак палачу. Раздалась барабанная дробь. В глазах москвичей стояли слезы. Палач взял в руки секиру, подошел к осужденному и занес ее над головой несчастного. Барабанная дробь смолкла, люди затаили дыхание. В этот миг тишину, повисшую над площадью Пожар, разрезал крик:

– Стой!

Люди обернулись и увидели скачущего к лобному месту из Кремля царского чиновника, с указом в руке. Они расступились, пропуская его к эшафоту. Гонец поднялся на помост, развернул бумагу и зачитал указ о помиловании Шуйского, в котором объявлялось о том, что смертная казнь ему изменена на ссылку в пригороды Галицкие. Вся площадь закипела в неописуемом движении радости. Народ славил Дмитрия, как в первый день вступления его в Москву, радовались и верные сторонники Самозванца, считающие, что такое милосердие даст ему новое право на всеобщую любовь. Негодовали только дальновиднейшие из них, считая, что князь Василий ни когда не забудет пыток и плаху.

Пробуждение было тяжелым. Илья мучительно пытался вспомнить, что же было на кануне. Ему ни как не удавалось сложить мысли во едино. После некоторых усилий, воспоминания все же сложились в единую картину.

– Волчонок, – позвал Илья.

Волчонок как будто ждал его зова и явился незамедлительно.

– Волчонок, который час?

– Да вроде полдень, хозяин.

Илья сел на постели и обхватил голову руками.

– Принеси испить чего-нибудь, да живо.

Волчонок бросился вниз исполнять поручение. Илья встал, умылся в стоящем на скамье ушате с водой и медленно стал одеваться. Шум за спиной заставил его обернуться. На пороге стоял улыбающийся Иван Дубина.

– Хорошо мы с тобой вчера посидели, правда, Илюша.

Илья утвердительно кивнул головой.

– Правда голова малость болит, но это ничего, вмиг поправим. Я там уже распорядился. Ты давай собирайся по шустрей и вниз. Перекусим да в дорогу, глядишь, к ночи и успеем.

Дубина пошел в зал, оставив Илью собираться. Волчонок принес холодного квасу. Илья с жадностью выпил половину кувшина, вытер губы рукавом кафтана и слегка потряс головой, приходя в себя.

– Ты давай собирай вещи, седлай лошадей и распорядись, чтобы хозяин собрал чего-нибудь в дорогу, а я вниз.

Волчонок утвердительно кивнул, и занялся делом. Кусок не лез Илье в горло, но после пары чарок, положение значительно улучшилось. В конце концов, позавтракав с грехом пополам, они тронулись в путь.

Выйдя за крепостные стены Алексина, дорога, изгибаясь и петляя, тянулась вдоль Оки. Река была полноводной и рыбной. Рыбы в воде было столько, что поймать ее не составляло большого труда. На реке не было тишины, постоянно слышался всплеск. Поверхность Оки все время шевелилась, колыхалась, завихрялась в том месте, где крупная рыба делала у поверхности резкий поворот. День подходил к концу. Солнце, посылая на землю свои последние лучи, уходило за горизонт. Чуть дальше по дороге, Ока изгибаясь, делала поворот, неся свои воды в даль. В этом месте русло ее казалось уже, пятнадцать верст от Алексина были позади.

– Ну, вот и пришли, – сказал Иван Дубина, слезая с коня.

Он стал раздеваться и складывать вещи в мешок. Вода в реке просто "вскипала" от резвящейся у поверхности рыбы. Начиналась вечерняя зорька, рыба выходила на охоту и кормежку, и всюду было настоящее рыбье пиршество. Сотни мелких рыбешек выскакивали из воды, врывались в комариное облако и, набив рот насекомыми, шлепались обратно в воду. Каждую минуту были слышны, как, то тут, то там, раздающиеся удары по воде, как будто кто-то бросал в воду бревно. Это щуки выпрыгивали из воды в погоне за мелкой рыбешкой.

Илья привязал мешок к седлу своего коня и осторожно вступил в реку. Волна создаваемая огромной щукой шла в его сторону до самого берега. Увлеченная погоней щука выскочила на берег и начала бить о землю хвостом, подпрыгнула, кувыркнулась в воздухе и неизменно оказалась в воде. Следом за Дубиной, Илья, держась за седло своего коня, поплыл на ту сторону. Мотающий в разные стороны головой Волчонок, тем самым, отгоняя от себя мошкару, замыкал заплыв, стремясь не отстать от своих старших товарищей. Октябрьская вода была обжигающе холодной, тело сводило судорогой. Кони и люди старались по скорее достичь того берега. В конце концов, лошади почувствовали под копытами твердый грунт и, пройдя некоторое расстояние через камыши, вышли на ту сторону. Илья основательно замерз. Тело била мелкая дрожь. Все начали второпях одеваться. Илья достал из мешка флягу и, вырвав зубами пробку, протянул Дубине. Тот взял, сделал несколько глотков, и, довольно крякнув, вернул обратно.