Чтение онлайн

– "Марина, как царица Российская, должна, по крайней мере, наружно чтить Веру Греческую и следовать ее обрядам, кроме того, она обязана соблюдать обычаи Московские…".

Воевода Сендомирский не нашелся, что ответить по этому поводу, за него это сделал Папский Нунций Рангони, который с досадой ответил на требование Государя Всероссийского:

– "Государь Самодержавный не обязан угождать бессмысленному народному суеверию. Закон не воспрещает брака между Христианами Греческой и Римской церквей и не велит супругам приносить в жертву свою совесть. Предки ваши, когда брали в жены польских княжон, всегда оставляли им свободу в Вере…".

Первого мая, Марина Мнишек, самым пышным образом, остановилась за пятнадцать верст до Москвы, где будущую царицу встречал народ Московский. Среди множества карет, ехавших впереди и сзади, нагруженных панами и паньями, ехала будущая царица, в красной карете с серебряными накладками и позолоченными колесами, оббитой из нутрии красным бархатом, сидя на подушке унизанной жемчугом, одетая в белое атласное платье, вся осыпанная драгоценными камнями. Звон колоколов, гром пушечных выстрелов, звуки польской музыки, восклицания, раздающиеся повсеместно по-польски и по-русски, слились между собой. Столица приняла праздничный вид. Молодая царица, подъезжая к Москве, казалось, приносила вместе с собой залог великой и счастливой будущности, прочного союза для двух славянских народов, роскошные надежды и мечты побед над врагами христианства. Но то опять был день обольщения народного, ложь которого достигла апогея, своего триумфа.

– Волнуется Москва, ох как волнуется! Это же надо, поместили воеводу Сендомирского в Кремлевском доме Борисовом, вертепе цареубийства. Лучшие дворы и дома взяли в Китай и Белом городе для его спутников. Хозяев выгнали насильно на улицу, не только купцов, дворян, дьяков и людей духовного звания, но и первых вельмож. Не пожалел Супостат даже ближайших своих родственников, Нагих и Романовых. Боярин Никита Александрович Нагой крик поднял, мол, сначала милость, а затем снова опала. Ты кстати знаком с ним Илья?

Илья внимательно слушал князя Василия Ивановича Шуйского, сидя у него в гостях в его кремлевских палатах. На заданный вопрос, он поднял голову, посмотрел на Великого боярина и молча, утвердительно кивнул.

– Так вот, – продолжил Шуйский, – Нагие подались обратно в Углич. Митрополит Гермоген Казанский и Епископ Коломенский Иосиф сосланы расстригой за смелость в свои епархии. А за что? За то, что они утверждали, что надобно крестить невесту царскую, согласно православного обычая в нашу Веру, или женитьба Государя будет беззаконием. Митрополит Филарет Ростовский в недоумении. Его жена и дети также покинули Москву и отправились в родовую вотчину Романовых – в Юрьевский уезд. Сын Филарета, малолетний Михаил Романов, сначала получил чин царского стольника при Дворе и вроде как брат двоюродный выходит Самозванцу, а все равно покинул Москву вместе с матерью. Видать поляки дороже расстриге, чем мнимые родственнички. Да, жаль Романовых! Михаил последний в роду по мужской линии, угасает в опалах славный боярский род, да и Михаил слишком юн, мал и немощен. В малолетстве его вроде кобыла копытами зашибла, вот он и стал на здоровье слаб, чего доброго помрет, угаснет последняя надежда Романовых. Стонет, стонет земля русская, сейчас Россию-матушку не грабит только ленивый. Что делается? За что нас Господь наказывает, за какие грехи? А ты, что все молчишь, Просветов?

Илья пожал плечами.

– Что тут скажешь, Вас слушаю, Василий Иванович, правильно Вы все говорите.

– Ты давай сказывай, что там у тебя творится, все ли готово? – с нетерпением задал вопрос великий боярин. – Твоя задача одна из самых наиважнейших. От тебя будет зависеть успех всего дела, поэтому и награда за службу будет для тебя великой.

Боярин, Василий Иванович Шуйский, умолк, в ожидании ответа.

– Да вроде все готово. В людях своих я не сомневаюсь, верю как самому себе. Из числа приданных для охраны крепостных стен стрельцов, я выделил наиболее верных, а остальных сослал и удалил на дальние заставы и гарнизоны. Смущает меня только стрелецкая сотня у каменных палат. Их сотник, Иван Беспалый, дюже корыстолюбив и хитер, да и людишки его подстать.

– Денег не жалей, Илья, на подкуп. Возьми у купца Мыльника, сколько надобно, я распорядился. В нашем деле жалеть нельзя.

– Да в том то и дело, что подкупить его нет возможности. Пес он ручной Петра Басманова, и деньги возьмет, и в миг продаст, тогда всем не сладко придется.

– Так что же делать? – Шуйский озадаченно задумался, наливая себе из хрустального графина в дорогой бокал, красного заморского вина.

– Я так мыслю, Василий Иванович, в назначенный час, когда вы поднимете народ, я открою все Кремлевские ворота. На башне, ближе всего расположенной к Каменным палатам, ночью, мои верные люди перенесут пушки и перенаправят их на стрелецкий гарнизон Ивана Беспалого. При случае, если они все же решатся выступить против нас, мои поверенные, картечью накроют их. Все остальные мои люди, за исключением ключевых, которые останутся на стенах и башнях, поддержат ваше вступление в царский дворец и окажут посильную помощь в случае усердной обороны.

– Не плохо, а что с иноземной охраной Дмитрия?

– Я полагаю с ними можно найти общий язык. Можерет с Розеном верят мне, и не составит большого труда уговорить их, однако они вряд ли захотят выступить на нашей стороне, но и мешать не станут. Вчера на пиру я встречался с Вальтером Розеном и спросил невзначай у него, а ездят ли в их землях на свадьбу, как на битву?

– И что он? – заинтересованно спросил Шуйский.

– Он, как и все немцы, в недоумении. Говорит, что тысячи незваных гостей, с ног до головы вооруженные, никогда в их землях не ездят на свадьбы.

– Ну что же, дай то Бог! – Шуйский разгладил рукой седую бороду и осенил себя крестным знаменем, – Вслед за Мариной в Москву, прибыли великие послы Сигизмундовы, паны Олесницкий и Госиевский, к всеобщему беспокойству народному, с многочисленной дружиной. По столице ползет слух, что расстрига хочет уступить Литве все земли от границы до Можайска. Эта молва нам на руку. Дополнительно к этому, купцы на торгах и духовенство в церквях распустят слух, что поляки хотят захватить столицу, это еще больше подстегнет Московский люд и усилит всеобщее негодование.

– Кремль то мы возьмем в свои руки, а как быть с многочисленной польской шляхтой в Белом и Китае городе?

– Это не твоя забота Илья. В назначенный час, на рассвете, когда поднимется народ, князья Голицыны блокируют дома поляков и не дадут им возможности воссоединиться. На каждом их доме и дворе, ночью, краской нанесут белый крест, чтоб по утру, впопыхах не ошибиться. В гневе русский народ зол. С нами Бог и, Правда! Время неумолимо течет, нам остается только ждать, ждать дня царской свадьбы, когда пьяные гости потеряют бдительность.

Шуйский умолк и погрузился в свои мысли. Илья не мешал ему, терпеливо выжидая. В дверь постучали. Великий боярин очнулся от дум и повернул седую голову к входу. На пороге, выжидающе стоял князь Василий Голицын.

– Ты ступай, Илья, занимайся своими делами, а мы с князем тут потолкуем.

Илья встал и, поклонившись, направился к выходу, попутно приветствуя Голицына. Дрожащей рукой, Шуйский перекрестил Илью вслед и тихо произнес:

– Да благословит тебя Бог!

Марина Мнишек остановилась в Кремле в Девичьем монастыре у царицы – инокини Марфы, в ожидании свадьбы, которую отложили на шесть дней для дополнительных приготовлений. В Девичьем монастыре веселились, а в царском дворце пировали. Счастливый жених ежедневно одаривал невесту и ее родню, покупая лучшие товары у иноземных купцов, коих понаехало из Европы в Москву предостаточно. Казалось Дмитрий хотел затмить роскошью царской, роскошь польскую, ибо знатные ляхи так же не жалели ничего для своего блеска. Но, глядя на роскошь гостей, народ московский все сильнее озлоблялся, видя в этом разграбление поляками Казны, которую до этого не одно поколение собирало по крупицам своими трудами.