Чтение онлайн

– Ну, что там, когда наконец будет готово?

Прозвучало смешно. Как будто изголодавшийся за день рыбак спрашивает о готовности вкуснейшей ухи, висящей над костром в котелке и распространяющей вокруг умопомрачительные запахи.

– Скоро!
– буркнула Верба, погруженная в себя, и продолжила сосредоточенное шелестение клавишами.

А Грейв тихо-тихо стоял у нее за спиной и трогательно вытягивал шею, желая разглядеть хоть что-нибудь. Но жидкокристаллический дисплей под таким углом отчаянно отсвечивал, и потому не видел этот кровопийца, похоже, ни черта.

– Постойте!
– воскликнул заводной и общительный Паша Гольдштейн.
– Мы же далеко не все знакомы между собой. Это не порядок!

– И то верно!
– согласился я.

– Так давайте за знакомство. За встречу!
– наседал Паша.
– По этому поводу полагается. У нас еще пиво есть, а там и за водочкой сбегаем.

И началась какая-то вакханалия знакомств.

Белка очень быстро нашла общий язык с Мариной Редькиной. По-моему, они говорили о тонких различиях между московской и берлинской модами.

Тополь увлеченно беседовал с Марининой мамой Верой Афанасьевной - люди примерно одного поколения, они нашарили много общих тем, а к тому же вдова, оказавшаяся вдруг соломенной, суеверно пряталась за не слишком широкой, но весьма надежной спиной Горбовского от своего восставшего из мертвых мужа Пети Чуханова, он же Игнат Никулин, он же Грейв.

Майкл и Лешка Кречет неожиданно прониклись друг к другу. Впрочем, чего ж тут неожиданного: оба в некотором роде политические технологи, каждый на своем уровне.

Юрка Булкин и Анжей Ковальский погрязли в музыкальных спорах.

Стив Чиньо, неожиданно хорошо заговоривший по-русски (а со мной прикидывался, зараза!), пудрил мозги в очередной раз беременной дочке Тимофея. Называл ее по-семейному - Верунчик. И мужу ее Никите тоже древнеиндийскую философию преподавал. Похоже, Стив даже собаку Лайму окучивал - буддист, он и есть буддист, собак любит наравне с людьми - вот далматиница на него и пялилась влюбленными глазами и уши домиком ставила.

Я же выбрал себе объектом для общения самого Редькина. Давно ведь мечтал познакомиться. Мистическая связь двух личностей - так я это объяснял подсознательно. И откуда только вылезла подобная ересь?

Но он действительно оказался очень похож на меня чисто внешне. Только - как пишут в детских журналах - найдите десять отличий в этих картинках. Я нашел штук пять: он оброс бородой, был сутул, неспортивен, очень небрежно одет, с лысиной на башке и еще - в хитро прищуренных глазах ясно читался непрерывный поиск выгоды лично для себя. Он словно был моей худшей половиной.... Господи! Что это за глупость я сморозил?

А говорить нам с Тимофеем оказалось практически не о чем. И тогда, как это ни странно, он решил меня познакомить со своим другом - Валькой Бурцевым, прекрасным автомехаником и вообще замечательным человеком. Вот Валька располагал к себе в момент. Ощущение было такое, что мы уже тысячу лет знаем друг друга. Но в какой-то прежней жизни. Мы даже пытались вспоминать общих знакомых. Долго перебирали имена. Безрезультатно. И тогда он представил мне еще одного участника мероприятия.

– Маревич, Давид. Его в девяносто первом гэбэшники убили, и я его с тех пор не видел. А теперь - вот. Сюда приехал....

Валька Бурцев не пытался ничего объяснять, и я сразу понял, что это правда.

– Давид, я очень рад познакомиться. Вы мне после еще расскажите, как вернулись оттуда. Договорились?
– спросил я его и добавил: - Между прочим, я и сам в некотором роде однажды убитый....

– Обязательно расскажу, - улыбнулся Давид просто и вместе с тем загадочно.

Он тоже был похож на меня внешне. И уж это было чересчур. Явный перегруз.

Наконец, Верба громко объявила:

– Внимание. Вы не сможете все одновременно смотреть на экран. Поэтому слушайте. Я буду читать громко. То, что мне сейчас откроется, должны знать все присутствующие. Кто оказался в точке сингулярности, тому и положено это знать. Все слышали?

– Все, все!
– загалдел народ, словно пьяные гости на свадьбе.

– Так вот, вначале я ввела в компьютер ключевые коды, спрятанные, как выяснилось, в старых текстах Разгонова - именно это предписывала нам инструкция.

Никто уже не спрашивал, кем спрятанные, чья инструкция - не важно было, не важно! Когда с неба голубые вертолеты прилетают, какая, на фиг, разница, за чей счет гуляем - кино-то бесплатное!

– Потом, - продолжала Верба, - я вставила в обычный дисковод нашу дискету, так называемую "дискету Сиропулоса", а в зип-драйв - то, что принес нам Грейв. И вот, слушайте, какая тут петрушка получилась: "На этой древней дискете хранится тайное знание, передаваемое из поколения в поколение веками и тысячелетиями. Меняется мир вокруг, и меняется смысл этого знания. Сегодня, здесь и для вас - оно означает следующее: история человечества неумолимо приближается к своему концу..."

Через пару минут я не выдержал и крикнул:

– Татьяна, прекрати! Я не могу этого больше слушать! Ты же знаешь, мы, писатели-фантасты, всяких чудес на дух не переносим. Какой, к ядрене матери, конец света? О чем ты? Тим, но скажите хоть вы им, что это невозможно!

– Это невозможно, - с тупой покорностью и сильным акцентом повторил по-русски великий американский физик Тимоти Спрингер.

И над песками повисла гробовая тишина, словно мы со Спрингером сказали какую-то ужасную бестактность. Да нет, хуже - словно мы ворвались во время торжественной мессы в храм и начали материться в Бога!

Мне стало ужасающе неловко. Я вспомнил, что обещал молчать. Всем Причастным обещал. Даже если будут спрашивать. Потому что все равно ни черта не понимаю и не готов отвечать на вопросы.

Я должен был молчать.

А начал орать. Даже в тот момент, когда меня вообще ни о чем не спрашивали. И теперь я понял свою ошибку. И больше не произнес ни слова. Я просто обводил всех виноватым взглядом, останавливаясь на каждом секунду или две.

А они все замерли, как в финальной сцене "Ревизора".

И только маленький беременный Верунчик вдруг, тихо перебирая лапками, двинулся в сторону Вербы. Верунчик подошел, присел на корточки (ох, нелегко беременной на корточки приседать!), посмотрел в экран, внимательно читая бегущие по нему строчки, и сказал громко и внятно, так что услышали все:

– А мне кажется, что это по правде!