Чтение онлайн

Большой резонанс получило известие о том, что донские казаки сумели взять в плен, судить и принародно предать казни (расстрелять) многих вождей разгромленной Донской Советской Республики вместе с сотнями их сподвижников. Среди таковых были известные палачи — Подтелков и Кривошлыков. Этих двоих казаки повесили. Про Подтелкова — бывшего казачьего вахмистра, ставшего в 1917 г. председателем Совнаркома Дона, ротмистру Гаджибеклинскому рассказывал контрразведчик Сигида. С его слов, Подтелков был высоким, широкоплечим человеком, носившим папаху, короткий темный френч, бриджи и ботфорты. В этом наряде он походил на мясника, собравшегося на бойню. Молчаливый, вялый в движениях, он, если кто-то приходил к нему по делу, впивался в посетителя полинявшими от степного ветра неприятными колючими глазами и, пронизывая, впитывал и угадывал в нем контрреволюционера, годного для заключения в Парамоновский подвал (место заключения и казни врагов советской власти). И только после того как он находил, что рук марать не стоит, спрашивал, зачем пришли. Во все время разговора лицо этого человека не изменялось. Это было бесстрастное лицо вершителя судеб, носившее на себе отпечаток бессмысленной ненависти и злобы. Рукой этого человека были подписаны сотни смертных приговоров как противникам советской власти, так и ни в чем не повинным людям.

Так или иначе, летом 1918 года Советская власть в Центральной России оказалась в крепком кольце фронтов и врагов. Все это обнадеживало. Почти всем казалось: еще немного, и удавка на шее Российской Совдепии затянется насмерть.

Сепаратный мир, заключенный Центральными державами с Советской Россией, и распад русской армии позволили Германии не только оккупировать огромные территории в Восточной Европе, но и перебросить значительные воинские силы с Восточного фронта на Западный. С наступлением 1918 года Германия стремилась добиться решительной победы над Антантой до высадки основных сил американской армии в Европе.

В марте — начале апреля германское командование провело удачную наступательную операцию в Пикардии. Наступая на фронте в 70 км, немецкие дивизии вклинились в оборону противника на 60 км, вышли к верховьям рек Соммы и Уазы. Британские войска понесли огромные потери и были предельно измотаны. Досталось и французам. Однако прорвать фронт союзников, отделить британские войска от французских, разбить их в решающем маневренном сражении немцам не удалось. Общие потери союзников составили тогда 212 тыс. человек убитыми, ранеными и пленными. Германские войска потеряли 240 тыс. человек.

Следом, с 9 по 29 апреля (по григорианскому календарю), немцы провели наступление во Фландрии. Главной целью германского командования было разбить британскую армию в долине реки Лис и овладеть побережьем. Сражение шло с переменным успехом, хотя у немцев было некоторое преимущество. С трудом их войска смогли продвинуться на глубину 18 км. Но к исходу операции отдельные части германской армии отказались идти в бой. Сказывались веяния русской революции. Потери немецких войск составили здесь 86 тыс. человек, союзники потеряли около 112 тыс. солдат и офицеров.

С 27 мая по 13 июня немцы предприняли наступление на реке Эна. Это была последняя попытка германского командования овладеть столицей Франции. Немцам удалось использовать момент неожиданности и прорвать оборону французских войск. Жестокие бои завязались 28 мая за Суассон. На участке между рекой Эной и Реймсом французы отступили с укрепленных позиций. Позади них остались только передовые линии укрепленного лагеря Парижа. В ночь на 29 мая пал Суассон. В Париже под впечатлением поражений на фронте началась паника. Столица Франции обстреливалась из дальнобойных орудий и подвергалась ночным налетам германских бомбардировщиков. Французское командование в спешке стягивало к столице дивизии Северной группы, но испытывало огромные затруднения в управлении этими соединениями на непрерывно атакуемом и постоянно меняющемся фронте. Как и в августе 1914 года немецкие войска вышли к берегам Марны. Положение французов было критическим. В результате наступления 27 мая — 5 июня германские войска взломали оборонительную систему французов на восьмидесятикилометровом фронте и углубились в их расположение на 60 км. До Парижа оставалось 70 км — всего один бросок! Но с продвижением немцев к столице сопротивление французов нарастало. Среди русских тогда лишь немногие знали, что Париж уже второй раз в ходе той страшной войны вновь спасли русские…

Уже в декабре 1917 года из 4-х русских бригад экспедиционного корпуса во Франции был сформирован Русский легион. В боях на реке Сомме в апреле легион уже дрался с немцами. Но в мае под Суассоном Русский легион вновь выполнил свою миссию. Казалось, брошенная на спасение столицы Марокканская дивизия приняла на себя главный удар немецкого клина. Немцы ввели в бой свежие силы и потеснили марокканцев. В тот критический час, когда казалось, что Париж потерян, французское командование ввело в бой последний резерв — русских…

«Русский легион бросился вперед с офицерами впереди. Даже доктора, охваченные пылом энтузиазма этой славной фаланги, забыли их прямую миссию милосердия и вместе с бойцами ворвались в ряды противника…» — писали парижские газеты.

Тогда легион потерял до 85 процентов своего состава и почти всех офицеров. В те дни французская пресса широко возвещала о героизме легиона и впервые назвала его «Русский Легион Чести». Русским тогда было вручено почетное знамя «Военного Креста». Германское наступление на Париж закончилось неудачей. Немцы потеряли в этом сражении 98 тыс. солдат и офицеров. Союзники — 127 тысяч. Но победа осталась за ними.

Группа молодых офицеров сидела в ресторации на берегу Кубани. Большая открытая веранда заведения, увитая розовыми, золотисто-красными побегами виноградной лозы, утренняя прохлада и ветерок с реки, яркое, уже обжигающее своими лучами июньское солнце, щебетанье птиц, докатывающийся до уха плеск волн быстрой и полноводной реки радовали сердца и души молодых людей. Они разливали по стаканам доброе красное сухое вино и небольшими глотками с удовольствием попивали его. Казалось, канули в прошлое страшные кровавые бои со штыковыми. Отлаяли пулеметные очереди, рвущие душу. Отгрохотали разрывы снарядов, и не свистят осколки, прессующие сердце. Так казалось. И ни одному молодому сердцу не хотелось принимать ту страшную реальность, называемую Гражданской войной. И только интуиция и мозг подсказывали, что впереди еще тяжелый и, возможно, даже на треть или четверть не пройденный путь. Дорога, по которой они вместе со своей Россией пошли к Голгофе.

— На днях Новиков рассказывал, как какой-то полковник старой армии, только что попавший в «столицу вольной Кубани», впервые увидел строй наших добровольцев. На его свежий взгляд, преобладают, естественно, молодые офицеры. С непривычки режут глаз целые роты офицеров в самых различных формах и с винтовками на плече, — рассказывал Пазухин.

— А что, по его полковничьему мнению, нам надо с шашками и пистолетами ходить в атаку и в ротном строю? И откуда он только взялся? — с иронией спросил Космин.

— Не знаю, то ли с Салоникского фронта он к нам сюда перебрался, словом в России уже года два, а то и более не был… Так, вот ему Новиков и говорит, что у нас даже матерые добровольцы, не новички, носят цветную форму. Тот спрашивает: «А это что за странные субъекты по той стороне улицы? Как будто офицеры, но с какими-то двухцветными погонами и ужасающими нашивками на рукаве? А отчего отдельные роты в черных гимнастерках?». А Новиков отвечает: «Это — корниловцы. Так сказать, Добровольческая гвардия. Половина погона у них красная. Означает, что мол, мы — борцы за свободу. Другая половина — черная. Черный цвет, видите ли, траур по свободе, загубленной большевиками. Черная фуражка с красным околышем, надо понимать, символизирует победу свободы. Так установил покойный Корнилов еще в 1917 году. Теперь же о свободе здесь не рекомендуется заикаться, — рассказывал Пазухин.

— Он бы еще ему объяснил, что на фуражках вместо кокарды — череп с костями и мечами — бессмертие с оружием в руках. Тот бы вообще из Добрармии убежал с испугу, — со смехом изрек Усачев.

Молодые офицеры рассмеялись, чокнулись стаканами и выпили.

— А вы слышали, друзья, что в Екатеринославской Малороссии образовалась еще одна республика? — спросил Пазухин, обращаясь ко всем.

— Великолепное вино, а, господа? Каберне или мерло? — в свою очередь, словно не слыша Пазухина, блаженно вопросил Усачев.