Чтение онлайн

Люсиль, 25 лет;

Жасмин, 23 года;

Иветти, 21 год.

Длительные сессии с полным обеспечением самбмиссив:

Джессика Нильсон, 40 лет.

В настоящее время — сабмиссив отсутствует / не зафиксирована».

Я всматривалась в текст, чувствуя отторжение. Кто бы мог подумать, что Нильсон тоже была в это впутана, да ещё и так основательно? Отвращение — вот, что я ощутила. Он был прав. И даже больше, я возненавидела. Только не его, а себя. Дура. Идиотка. Идиотка! Он хотел как можно дольше использовать меня! Если бы я не вывела его на чистую воду, разговор мог бы быть перенесён с понедельника куда подальше. Шумно сглотнув, я положила бумажки обратно в папку. Вырвав лист из его декоративного альбома, в котором он рисовал меня спящую… Ком подкатил к горлу от боли. Мне хотелось рыдать навзрыд. Я начёркала быстрый текст, слёзы предательски капали на бумагу:

«Всё было хорошо, Дориан. Я понимаю, теперь понимаю, чего ты так боялся. Хотел подольше меня использовать? Видишь, не вышло. Не. Вышло. Я не жалею о том, что было. Я жалею только о том, что могло бы быть и чего не будет. Прости, что была глупой и думала, что… получится. Ты наверное смеялся надо мной. И правильно делал. Я ухожу. Прощай.

Лили».

Я выбежала из высотки, переодевшись и собрав вещи, как будто меня оттуда выдуло ветром. Влага застилала глаза и щёки. Я, потерянно оглядываясь вокруг, катила дорожную сумку. Мне всё мерещился Дориан с ремнём и плетью, эта подранная и несчастная Доминика. Ночь начинала преломляться с утром, звёзды медленно таяли. Я спустилась к той самой набережной, где мы с Дорианом кормили птиц… Слёзы душили меня. Я сидела на чемодане и смотрела на тёмную воду, дождь срывался с тёмного неба с разводами тучевых облаков. Я ещё не знала, что буду делать. Как поступлю, что предприму? Может, уехать, не дождавшись выпускного? Я укусила губу, до боли. Злость, обида и отвращение… к самой себе. На что я повелась? Чего ради? Боль. Бесконечная боль. Я решила, что мне надо бежать из этого города. Навсегда.

========== flash ==========

Лили

До утра я просидела на пирсе, вследствие чего насквозь вымокла от дождя, который буквально не ощущала, чувствуя только, как мою голову съедают мысли, будто вечно голодные кольчатые черви. Когда я осознала, что меня можно скручивать и выжимать, то побежала «ловить» машину в сторону перекрёстка. Водитель, видимо, попался мне очень сердечный — так как остановился буквально сразу, по всей видимости, приметив мою вымокшую фигуру ещё за несколько метров. Дрожа от холода, я села в такси и доехала до дома Греев. Я старалась не плакать, да и кто уж разберёт, дождь это или слёзы. Главное снова не растаять. Взять у Айрин документы, извиниться, переодеться и собрать оставшиеся вещи. «Потом я поеду в театр, уволюсь и смогу со спокойной душой уехать», — проговаривая этот план, я вошла в дом через «чёрный вход», так как парадная дверь была закрыта. В гостиной, к моему счастью, никого ещё не было. Это меня обрадовало — никто не увидит меня в таком расхристанном состоянии промокшей овцы. Я поднялась на второй этаж, открыла дверь в свою — да в какую там, свою? — открыла дверь в бывшую комнату Дориана, где останавливалась на некоторое время, — тогда ещё полное надежд. И замерла, онемев от увиденного: на краю постели сидел Марсель, смотря в стену, он крутил в руках мой свитер мелкой вязки, который я надевала во время нашего утреннего заезда на эскадроне. Он явно не ожидал меня увидеть, я закусила губу от неловкости, когда он с растерянностью пойманного на краже конфет ребёнка резко отложил свитер, встал, потирая нервно колени. С тем же волнением в лице он осматривал меня, я поставила чемодан, тяжело сглотнув.

— Ты что такая мокрая? И почему с чемоданом? В такую рань и здесь? — хмурится Марсель, с деланной серьёзностью. Он старается скрыть смущение, у него получается не очень, но мне плевать. Смешно, но веселиться мне сейчас совсем не хочется.

— С твоего позволения, я согреюсь в душе, а потом… всё объясню, — ком снова подкатил горлу. Я понятия не имела, как будто кому-то что-то объяснять. Дрожащими руками я схватила свитер, брошенный Марселем, лосины, лежащие на дне ящика в шкафу и первое попавшееся боди, с молниеносной скоростью, чтобы поскорее спрятаться от его испытующего взгляда в ванной. Клянусь, я не хочу ему об этом говорить. Я вообще ничего не хочу говорить! И ни с кем!

Я плакала даже стоя под горячими струями, прожигающими кожу. И не могла успокоиться. Тяжело сглатывая горечь во рту, я втирала в себя гель. В ванной я простояла минут двадцать, если не больше, искренне надеясь, что Марсель дожидаться объяснений не будет и уйдёт. Одевшись, я вытерла мокрые волосы, вышла в спальню. Назойливый Грей был здесь: он принёс горячий чай и свои «фирменные» сэндвичи, и хоть есть мне не хотелось, перед чаем я устоять не могла. Запрыгнув на постель рядом с хозяюшкой, я взяла протянутый мне чай. Стараясь не смотреть ему в глаза, я закусила губу от болезненного импульса внутри сердца, когда он вполголоса спросил:

— Любовная лодка разбилась о быт?

— Я была права изначально, Марсель, — сиплю, — Мне нужно было уехать ещё тогда, — сделав крупный глоток чая, я до боли тёрла висок.

— Нет, Лили. Хотя бы потому, что и в этот раз ты не уедешь, — я грустно усмехаюсь.

— Ты слишком уверен в том, чего не будет. Я приняла решение, и оно не подлежит обсуждению. Или даже переосмыслению. Я не могу остаться. Мы с Дорианом Греем — разряд фантастики. И я даже не могу сказать тебе, в чём причина.

— Дориан решил показать свои замашки сильного мира сего с помощью плётки? На практике или… на словах?

— Так ты знаешь, — в груди похолодело, — Я узнала на словах. Не от него.

— От Джессики?

— Не важно, — я сглотнула, хмурясь.

— Важно, Лили. Так как об этом знают единицы. Я надеюсь, ты не вздумала растрепать это кому-нибудь? — это было, как пощёчина. Я резко опустила голову, выдавив:

— Нет. Очень жаль, что я похожа на парадный флаг, трепещущий направо и налево.

— Лили, — выдохнул он, — Ну, извини…. Извини, это было излишне. Но бдительность никогда не помешает, ведь Дориан публичный человек.

— Публичный и скрытный, да. Я пыталась выпытать у него. Мы договорились о вечере в понедельник, чтобы он, наконец… рассказал, почему он «не про меня». Однако, к счастью, его опередили. Моя совесть чиста. Эта правда умрёт и исчезнет вместе со мной, он может не беспокоится. Но я больше ни дня не хочу оставаться в Сиэтле, — я допила чай парой-тройкой глотков, утёрла губы тыльной стороной ладони.

— Ты плакала. Очень много плакала, — говорит Марсель, заменяя мою пустую чашку полной, не початой своей. Я с благодарным кивком принимаю её в руки.

— Да, плакала. Больше не хочу. От физической боли так точно. Я бы хотела узнать, почему он пришёл именно к этой форме… телесного сближения, но особого желания не испытываю. Скажу больше. Мне страшно даже видеться с ним.

— Ты судишь Дориана по одним только словам, забыв о том, что чувствуешь к нему? Серьёзно? — щурится Марсель, — На тебя это не только не похоже, Лили. Это вообще не ты. И твои красные глаза подтверждение тому, что тебе не он страшен. Ты боишься того, что никогда его не увидишь. В этом твой страх.

— Марсель, я видела, что доминанты сделали с… с рабыней.

— Сабмиссив.

— А есть разница? — всплеснула я, сделав крупный глоток чая. Марсель пристально смотрел на меня. Я сжала губы, отвечая на его взгляд. — Я просто не понимаю, как ты можешь спокойно говорить об этом. Я, правда, боюсь его. Боюсь, понимаешь? Это не укладывается в моей голове, однако его слова: «ты уйдёшь от меня, когда узнаешь» дали мне понять, что отказываться от своих кляпов и изолент он не собирается.

— Секс был? — спрашивает он, как о погоде. Я краснею.

— Это тут причём?

— Был. Он был с тобой ласковым котиком?

— Нет, — кусаю губу, сгорая от смущения, — Отнюдь.

— Ты боялась его в этот момент? — я вспоминаю секунды прикосновений, поцелуев и меня пробирает дрожь. Мотнув головой, я с глубоким выдохом гляжу на Марселя.

— Я боялась, что он остановится, — он ухмыляется. Я закрываю рукой лицо, нещадно тру лоб. — Я не испытываю удовольствия от обсуждения своих интимных отношений с посторонним мне мужчиной, Марсель, серьёзно. К чему ты это спросил?