Чтение онлайн

Аптекарь явно испытал облегчение, узнав о намерении сестер обратиться за консультацией к другому врачу, что снимало бремя ответственности с его плеч. Он считал, что пациент вполне может протянуть еще какое-то время, возможно даже два-три дня, а потому, пообещав вернуться через несколько часов, откланялся.

Бессмысленно пытаться описать чувства, которые обуревали сестер, когда они сидели у постели больного – быть может, смертного одра их единственного оставшегося в живых родителя. Часы текли незаметно, не принося перемен и не развеивая опасений. Маргарет в дежурстве не участвовала; ее «чувствительность», как она сама выражалась, приводила к ужасным истерикам, и ей требовались внимание и уход. Эмма пыталась успокоить ее, хотя и тщетно; Пенелопа зло насмехалась над сестрой; Элизабет же заявила, что у нее нет времени на капризы Маргарет и, если с ней не нянчиться, она очень скоро поправится.

Около двух часов ночи сестер разбудил скрип колес у порога. Элизабет, тихонько прокравшись в коридор, где было окно, выходившее на крыльцо, вернулась с сообщением, что к дому подъехала почтовая карета, из которой вышел джентльмен, одетый как врач, и что в карете находится кто-то еще, но она не знает, кто именно.

Через минуту принесли визитную карточку с именем доктора Дэнема – известного врача, жившего за много миль от Уинстона. Пораженные сестры поначалу растерялись, не понимая, что все это значит, однако решили, что двум старшим следует тотчас спуститься в гостиную и получить разъяснения у самого эскулапа.

Совещание в гостиной заняло около десяти минут, после чего Эмма услышала на лестнице голоса и шаги и вышла из комнаты больного, чтобы не мешать, а когда врач и сестры заперлись там, спустилась вниз, желая сделать глоток свежего воздуха. Каково же было ее изумление, когда, дойдя до прихожей, она увидела лорда Осборна, который стоял на пороге и явно кого-то высматривал. Мгновенно услыхав Эммины легкие шаги, его милость с готовностью повернулся к ней.

– А, мисс Уотсон! – воскликнул он. – Я рассчитывал с вами повидаться. Как ваш отец? Не слишком плох, надеюсь?

– Увы, – со слезами на глазах отвечала девушка.

– Вот как? Что ж, очень жаль. Клянусь честью, мне грустно это слышать. – Молодой пэр посмотрел на нее с сочувствием. – Бедный старый джентльмен! Как прискорбно! Смею сказать, он ужасно хороший человек. Но умоляю, не печальтесь. Меня очень огорчит, если вы будете грустны.

Эмма, едва дослушав его, спросила:

– Как вы здесь очутились, лорд Осборн? Вы знакомы с доктором Дэнемом?

– Я сейчас все вам расскажу, – пообещал лорд Осборн, беря девушку за руку и увлекая к двери гостиной, – только не стойте на холоде, тут так неуютно. Вот, садитесь сюда и позвольте мне устроиться рядом. Мы очень хорошо знаем доктора Дэнема, он большой друг моей сестры, она его любимица. Узнав, что ваш отец заболел, Роза написала доктору записку и отправила ее со мной. В записке она просила об огромном одолжении: навестить мистера Уотсона. Я заехал за лекарем в нашей карете, так что доктор Дэнем не возьмет платы, знаете ли: он согласился приехать лишь из дружеских чувств к Розе, вот и все.

– Мы чрезвычайно обязаны вам всем, – пробормотала Эмма, зардевшись от переполняющих ее чувств. – Со стороны мисс Осборн очень любезно позаботиться об этом, а с вашей стороны – взять на себя такие хлопоты.

– Знаете, это доставило мне большое удовольствие, просто огромное! Я никогда не был так счастлив, как в тот миг, когда мне представился случай сделать вам одолжение, и я нисколько не возражаю против хлопот!

Взгляд его, устремленный на Эмму, был гораздо красноречивее обычного. Казалось, юный лорд действительно говорит от чистого сердца и рад услужить мисс Уотсон.

До каких высот красноречия могло довести лорда Осборна новообретенное блаженство, установить уже невозможно: прежде чем он успел произнести какое-либо недвусмысленное заявление, на лестнице послышались шаги врача, спускавшегося в гостиную, и Эмма внезапно сообразила, что, застав ее сидящей на диване тет-а-тет с молодым аристократом, доктор Дэнем, вероятно, будет очень удивлен, и не без причины. Поэтому она сказала лорду Осборну, что ее ждут в комнате больного, и тихонько ускользнула. Молодой пэр, внезапно оторванный от приятных мечтаний, решил, что он пока не в состоянии спокойно разговаривать с другими людьми, и тоже вышел, намереваясь сесть в карету.

Вернувшись к постели отца, Эмма ни на минуту не могла отделаться от внезапно осенившей ее мысли: возможно, ревность мистера Говарда все же небеспричинна и лорд Осборн не просто увлечен ею. Это озарение отнюдь не сопровождалось тщеславным самодовольством: Эмме было положительно стыдно, что оно посетило ее в подобную минуту, однако она понимала, что даже в более подходящий момент догадка не доставила бы ей никакой радости. Эмма не желала любви юного лорда ради него же самого и досадовала на нее из-за мистера Говарда.

Но нынче было не время предаваться подобным размышлениям. Ее обязанность – думать об отце, а не о себе, и девушка заставила себя отбросить посторонние мысли. Как только доктор Дэнем уехал, старшие сестры вернулись в комнату больного, чтобы поведать Эмме о том, к какому выводу он пришел. Увы, врач не сказал ничего ободряющего. Он сообщил, что больше ничего сделать нельзя; правда, пока больной дышит, надежда есть, однако, учитывая преклонный возраст и подорванное здоровье мистера Уотсона, не только полное излечение, но даже кратковременное возвращение в сознание представляются крайне маловероятными.

Следующее утро не принесло никаких изменений в состоянии пациента, зато привело в дом Роберта Уотсона. Он, как всегда, был невозмутим, собран и всецело руководствовался обстоятельствами, а не чувствами. Выглядел он так, будто мысленно не покидал своего кабинета, а был по-прежнему поглощен вопросами, которыми там занимался. «Дела, а не слова» – таков был девиз Роберта, но дела, которые доставляли ему удовольствие, не вызвали бы интереса у подавляющего большинства людей и, кажется, имели целью скорее ввести человечество в заблуждение, чем принести ему пользу.

Эмма понимала, что не сможет полюбить Роберта. Она сторонилась его и призывала все свое самообладание и стремление к благопристойности, чтобы не показать, насколько брат ей неприятен. Кажется, ничто не могло поколебать крайнего самодовольства, присущего его речам и манерам. Он никогда не проявлял ни чувствительности, ни мягкости. При виде отца Роберт Уотсон едва выказал признаки душевного волнения, а то немногое волнение, которое еще можно было уловить в комнате больного, исчезло прежде, чем этот джентльмен приблизился к порогу гостиной.

– Что ж, должен сказать, все это весьма прискорбно, – заявил он, усевшись в пустое отцовское кресло и протянув ноги к каминной решетке. – Весьма прискорбно для меня. Можно было рассчитывать, что отец проживет еще лет десять, он не такой уж старик. По моим прикидкам – не меньше десяти лет. И видите, как я просчитался! Одному богу известно, что с вами будет, девочки: вам придется поделить между собой всего тысячу фунтов, не больше. Как неудачно, что это случилось именно сейчас, ведь вам, конечно, придется вернуться в Кройдон.