Чтение онлайн

— Отправишься со мной в Сент-Эндрюс.

Меня передернуло. В Сент-Эндрюс, к нему и… племяннику.

Не знаю, что мешало мне вновь увидеть племянника. Возможно, то, что он был живым свидетельством былого союза, а также олицетворением того, что Агнесс не моя и никогда не будет моей. Рассудком я давно смирился, но сердце и плоть бушевали. Плоть усмиряется — равно постом и грехом, как я теперь знал, но сердце, вместилище души, плакало кровью. Мне незачем было жить, не любимым ею. Всю свою жизнь я хотел только одного — чтобы меня любили, меня одного, избранного, желанного, лучшего среди всех. И никогда не имел этого. Мне доставались дружба, похоть, пренебрежение и расчет. Возможно, для того я и предназначен Творцом?

— Нет. Я останусь здесь.

Когда эти двое разожмут клещи, отправлюсь на юго-запад. Должен успеть.

— Здесь? — удивился Уитсом. — Но Босуэлл-корт будет стоять закрытым до прибытия ко двору нового графа Босуэлла. И обитель францисканцев не может тебя принять… уж не знаю, что ты вытворил на сей раз, однако отец Джеймс считает, что епископ Брихин должен жить по месту епархии. А в епархии тебя никто не ждет еще десять лет, потому что плохо я себе представляю Дугласов, согласных расстаться с такой кормушкой теперь, когда твоих отца и брата нет в живых.

— Как нет и сестры.

— Это уже детали.

Смерть женщины всегда для них деталь.

— Мне нужно вернуться в Джедбург.

— Вернуться в Джедбург? — старый Джон теперь смотрел на меня с фамильным оскалом, без ярости, без веселья, очень жестко смотрел. — То есть, ты, мой внук, Хепберн, готов пойти под церковный суд и лишение не только поста, но и будущего, а возможно, и жизни, ради девки, в которую спустил пару раз? Я не ослышался? Добро, я расскажу тебе, что будет с тобой «здесь», ибо ни я, ни Уитсом дела этого так не оставим. Я не могу позволить тебе полностью обрушить и без того покривившееся здание нашего благополучия еще и скандальным делом о связи с ведьмой. Никто не смеет встать на дороге у Хепбернов, пусть даже и Хепберн! Тебе все шутки шутить? Тут пахнет обвинением в колдовстве, в дьяволопоклонстве. Так вот, Джон, я буду вынужден сам вынести тебе приговор, как действительный старший мужчина рода. Пост. Заключение. Покаяние. Как в Лафнессе, помнишь, Джон? Но только на долгие, долгие годы… Ты с этим согласен? Могу устроить. И я — не твой папаша, от меня не сбежишь.

Я же смотрел ему прямо в лицо — не зря ведь крестили в его честь, ей-богу. Эта парочка святых людей родной фамилии взяла меня за яйца покрепче палача. Я мог бы вынести что угодно, но не лишение свободы, и дед понял это про меня сразу, а до отца так и не дошло. И да, от него действительно не сбежишь. Тюрьма-бутылка в замке Сент-Эндрюс отлично походит для покаяния в чем угодно в самые короткие сроки.

— Воля ваша, — сказал я, — но я не поеду на север, милорд приор. Должен же кто-то обрушить то, что давно прогнило…

Однако ожидаемого взрыва не последовало.

— Болван, прости, Господи, — вздохнул дед, — и Адам был ровно такой же. Дурная кровь, буйство Гордонов, благоглупость Стюартов… Так, значит, келья у августинцев Сент-Эндрюса. Хотя, постой… Ведь Кейтнесс третьего дня отплывает из Лейта на «Саламандре», куда бы ты думал, Джеймс? Направляется в Льеж, не сидится умнику дома.

И, снова оборотясь ко мне:

— А ведь хорошая мысль! Ты отправишься с милордом Кейтнессом через Канал, я же дам тебе письмо к моему доброму другу, архиепископу Парижскому. Сорбонна, примат разума над плотью — это поможет тебе, укротит в тебе зверя. То, что надо твоему беспокойному уму. Молитва и святая Схоластика выбьют дурь из кого угодно. Говорил же я покойному Патрику, учить надо эту бестолочь, учить, а не лупить! Да куда там… — и приор только махнул рукой.

Разговор был окончен, дед встал и, не дожидаясь ни согласия, ни ответа, двинулся к дверям. Уитсом тоже поднялся, похлопал по плечу, проходя мимо, сострадательно шепнул:

— Ее утопили два дня назад по приговору церковного суда Джедбурга.

Оба они вышли из кабинета покойного графа, а я все еще не мог пошевелиться, оледенело глядя в резную стенную панель перед собой. Все, к чему бы ты ни прикоснулся неблагословенной рукой, обратится в прах — пророчество мертвой Элис сбылось. Спешить больше некуда. Эта несчастная убита мною, моим отречением от нее во имя любви. Что есть моего в целой в Шотландии? Могильная плита брата в церкви Хаддингтона и любимая женщина замужем за другим. Оскверненная грехом отца Джейми оболганная юность и призрак Нессы. Более — ничего.

Я не верю в ад. Я верю, что те, кто меня любил, соберутся вновь с обратной стороны Луны, когда Господь прервет нить моего дыхания. Будут ли среди них те, кого любил я? Это вскоре станет известно.

Ярчайший летний день в гудении шмелей, трелях птиц, день, истекающий солнцем, словно благословением жизни, вторгался в окно — и в нем не было ничего моего, кроме смерти. Я опустился на колени. Что же мне еще оставалось?

Восхваляйте и благословляйте Господа моего, благодарите и служите Ему с великим смирением.

Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», начало ноября 1524

Я поднялся с колен не то, чтобы просветленным или успокоенным. Нынче мысль, укрощенная годами духовной практики, сбивалась с лада, как с непокорной лютневой струны — пальцы неумелого музыканта. Брат Иона стремился ко мне от входа в храм, ступни его в кожаных туфлях скользили по плитам пола:

— Милорд Джон! К вам гонец из Хейлса…

Гонец из Хейлса? Что бы там могло случиться? Я ведь похоронил остатки чувства, связанного с тем местом, глубоко в сердце своем и никак не собирался ничего воскрешать. Я не ждал новостей. Оказалось, и правда похороны. Умер мой крестный, старый Джон, приор Сент-Эндрюса, непосредственный ментор и опекун племянника, третьего графа Босуэлла. Мать требовала явиться на семейный совет, хотя я и не мог взять в толк, какого дьявола?! Что есть такого, чего они не могли бы решить без меня — касательно мальчишки? Я стоял в монастырском дворе, едва сойдя со ступеней храма, смотрел невидящими глазами сквозь письмо, скомканное в руке. Не понимал. Не хотел возвращаться в прошлое. Первый снег медленно спускался с небес, осенял мою голову.

Первый снег ведь пошел и тогда, в день похорон Адама.

Теперь же он знаменовал собой, что сын Адама снова остался один.

«Я приду к нему, когда он более всего будет нуждаться во мне». Я сказал это в минуту отчаяния. Что же ты хочешь от меня теперь, господин брат мой Солнце?

Десять лет. С того несчастливого лета минуло десять лет.

Все было позади. Позади курс гражданского права в Сорбонне, сданный с отличием. Не теологии. Зачем мне теология, если Господь не благословил меня верой? Позади скудное существование в Париже, чужеродностью окружающей среды резво вернувшее мне голову на место, понудив принять правила нового мира. Там мне некогда было думать о прошлом… Позади школярство и диспуты, палочные бои и мечевые сшибки, пирушки студенчества и гулящие девки. Позади тома, тома, тома бескрайних библиотек, проглоченных мной, словно Кроносом — его бессмертные дети. Я вырос — не то, чтобы к счастью, но неизбежно. И обрел крепостью в бою. И я побеждал. Бог ты мой, как красиво я побеждал, не только риторикой, но в первую очередь логикой. Доспехи мои сияли, состоящие из слов, и не было мне равных на курсе, а то и двух. Ростом и статью я так и остался в отца, лицом же принадлежал самому себе. Иногда баловал неблагословенную руку визитами в Хермитейдж к Патрику, лорду Болтону, и вылазками в Нортумберленд из Крайтона вместе с Уиллом, лордом Ролландстоном. И перестал в этом каяться, зверя надо кормить, чтобы он не сожрал меня самого, и уповал лишь на то, что зрелость и старость сделают меня более умеренным. Я более не убивал женщин, но мужчину убить не поколебался бы. Бог и дьявол были слиты во мне воедино природой и воспитанием.

За те годы я понял одно. Не люби — и если не будешь знать радостей, то не будешь знать и скорбей. Для таких, как я, привязанность к человеку — скверна, она свинцом отяжеляет душу. Легкости в чувстве мне не дано — взамен я люблю, и обречен любить долго, если не вечно. А любить следует только Господа, ибо Он не престанет вовеки, все прочее смертно. Краткий век именуем мы жизнью, здесь нет смысла привязываться.

Джон Хепберн, крестный, приор Сент-Эндрюса, благослови Бог его противоречивую душу, на одиннадцать лет избавил меня от размышлений о племяннике. Джеймс Хепберн Уитсом дождался епископского престола в Морэе, но, к сожалению, вскоре в бозе преставился и был сменен на этом посту другим нашим кузеном, Бинстоном — тот еще подарочек прихожанам. Агнесс после казни Александра Хоума в третий раз вышла замуж, и снова за лорда-хранителя Марки, на сей раз Западной. Перебрала, так сказать, всех троих. И хотя я и не способен был признать, что третий ее муж лучше первого, но уж точно он был не хуже второго, несмотря на то, что детей у Агнесс больше не родилось — только девчонка в коротком браке с Алексом. Сама же Агнесс Стюарт сделалась для меня призраком, тенью первого и самого острого желания, воспоминанием, хранимым глубоко, как и погибший брат. Сколько женских тел сменил я в погоне за удовольствием, уже и не помнил. Причиной ли тому колдовство утопленной ведьмы или моя собственная осмотрительность, но те десять лет не принесли мне ни одного бастарда. Ни в Шотландии, ни в иных землях не было у меня никого, чтобы опекать и заботиться по долгу. И полгода оставалось до того, как, наконец, отправиться на север, в епархию, в Брихин.

Сердцем я был один в целом свете, и взял себе это в заповедь.

И вот мое прошлое властно потребовало прикосновения, снятой печати молчания.

Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, ноябрь 1524

Хейлс встретил меня, как и прежде, пеной голубиных крыл, взмывающих от башни Горлэя. Братья собрались в покоях леди-матери в Западной башне, в комнате, где мы все трое появились на свет. Патрик зарос бородой в пол-лица и сделался в дополнение к ширине в костях еще и опасно грузен. Мать утверждала, что он вылитый дед, Хантли, я же видел воочию дядю Крейгса. Уилл носил кожаные штаны, залоснившиеся от постоянного пребывания в седле, и усмешку, потонувшую в уголках глаз от редкого ею пользования. И они говорили. Надо было решить, кто из нас троих отправится приводить к повиновению подросшего графа и город нашего деда, любимое детище приора — Сент-Эндрюс. Живому сокровищу требовался новый хранитель, охранник, ментор. Драгоценной безделушке нужен был реликварий. Сказать ли, что у меня не было особого желания увидеть дорогостоящее дитя? Хотя я и пообещал это мертвому Адаму. Пусть едет Болтон, он же так рвался воспитывать — всего лишь десять лет назад.