Чтение онлайн

Палата Вероники находилась в другом крыле, в женском отделении. Я шёл быстрыми, большими шагами, отмеряя ритм коридора стуком каблуков по кафелю. В голове всё ещё звучал сдавленный голос Глеба и его недетские вопросы.

Подойдя к её палате, я замер у окна в двери. Вероника, бледная, с аккуратной повязкой на голове, полусидела на кровати, уставясь в стену. Но не одна. Рядом с ней, на стуле, сидел её отец. Он не держал её за руку, не говорил — он просто сидел. Молча. Его прямая спина и сцепленные на коленях руки говорили о сдержанном напряжении больше, чем любые слова. Владимир Александрович был похож на скалу, неподвижную и вечную, готовую стоять на страже столько, сколько потребуется.

Он заметил моё отражение в стекле, повернул голову и встретился со мной взглядом. Его лицо было усталым, но собранным. Он аккуратно, чтобы не потревожить дочь, поднялся и вышел в коридор, мягко прикрыв за собой дверь.

— Марк, — произнёс он, и его твёрдое, привычное к командам рукопожатие было таким же крепким, как и всегда, но в нём читалась усталость, проникающая глубоко в кости.

— Владимир Александрович, — кивнул я. — Как она?

Мы отошли на несколько шагов от двери, в нейтральное пространство между палатами, где нас не могли услышать.

— Врачи говорят, физически — стабильно. Сотрясение, потеря крови, швы. Всё заживает, — он говорил чётко, по-деловому, но его взгляд непроизвольно скользнул к двери палаты, выдавая всю глубину его отцовской тревоги. — Но она… не здесь. Молчит. Не реагирует. Смотрит в одну точку. Как будто… выключилась. Как будто свет внутри погас.

— Острая стрессовая диссоциация, — автоматически, как коллега, пояснил я, но тут же смягчил тон. — Её психика пытается защититься, отключаясь от травмирующего опыта. Это нормальная реакция на ненормальные обстоятельства. Ей нужно время. И ощущение полной безопасности.

Он тяжело вздохнул, проведя рукой по лицу, и в этом жесте было больше уязвимости, чем я когда-либо видел у этого железного человека.

— Врачи то же самое говорят. Но видеть её такой… — он запнулся, что было для него крайне нехарактерно, искажая слова. — Она всегда была живой. Огненной. А теперь… словно тень.

— Она вернётся, — сказал я с уверенностью, которой, честно говоря, не до конца чувствовал, но в это нужно было верить. — Мозгу нужно переработать шок. Это как тяжёлая болезнь — требуется период восстановления. Ей нужно знать, что вы рядом. Что мир снова стал предсказуемым и безопасным.

Он кивнул, его взгляд стал тяжёлым, изучающим. Он смотрел на меня не как на врача, а как на человека, который тоже был частью этого кошмара.

— А Глеб? — спросил он, и в его голосе не было злобы, лишь усталое любопытство и желание понять всю картину целиком.

— С ним тоже работаю. Физически поправляется. С психикой… сложнее. Чувство вины, ПТСР. Он не монстр, Владимир Александрович. Он жертва обстоятельств, которые сам же и создал, но теперь расплачивается по полной.

Он молча выслушал, не выражая ни осуждения, ни согласия. Просто принял к сведению, как принимает сложные отчеты на совете директоров.

— Спасибо вам, Марк, — он снова пожал мне руку, на этот раз чуть дольше, и его ладонь была не просто твердой, а по-отечески теплой. — За то, что были там. В том амбаре. И за то, что сейчас здесь.

— Я просто делаю то, что должен, — ответил я, глядя на дверь палаты, за которой осталась девушка с мёртвыми глазами, в чьих жилах течёт огонь, временно погашенный тьмой.

Владимир Александрович внимательно посмотрел на меня, и в его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло что-то новое — острое, почти отеческое понимание. Его взгляд скользнул от моих запавших, усталых глаз к двери палаты и обратно.

— Вы знаете, Марк, — он произнёс тише, и в его голосе появились несвойственные ему мягкие нотки, — я тридцать лет руковожу людьми. Видел тысячи глаз — испуганных, жадных, лживых. И я научился видеть не то, что говорят, а то, что скрыто. Вы сейчас говорите со мной как специалист, но вы смотрите на эту дверь... как мужчина.

Я попытался было что-то сказать и объяснить, но он мягко, но решительно пресёк мою попытку жестом.

— Не отрицайте. Я не слепой. И не дурак. — Он тяжело вздохнул. — Я вас запомнил, знаете. Ещё у того ресторана, когда вы... как бы это помягче... объявили о своём нежелании жениться на всю округу.

Внезапный флешбек ударил по вискам: тот вечер, сдавленный воздух ссоры, ледяное лицо Ангелины... и этот мужчина в тёмном пиджаке, предложивший сигарету и несколько мудрых слов в тот момент, когда земля уходила из-под ног.

— Вы тогда сказали, что не хотите быть причиной моих сомнений, — тихо произнёс я, глядя на него. — Но, как видите, я здесь, а значит, свой выбор я сделал.

Он хмыкнул, и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — А еще вы обещали рассказать, чем же закончилась ваша история, но теперь я понимаю, что речь шла о матери Вероники, а она мне рассказала свою версию. Версию наблюдавшего со стороны.

— Судьба, видимо, любит иронию, — признал он с легкой горечью. — Раз обещал, то расскажу, только не сейчас и не здесь.

Он помолчал, вновь бросая взгляд на дверь, за которой лежала его молчаливая, отчуждённая дочь.

— Врачи делают своё дело. Я делаю своё — обеспечиваю лучших специалистов, лучшее лечение. Но они лечат тело и... разум. А её душа... — он запнулся, подбирая слово, — её душа там, в темноте. И я думаю, что голос человека, который для неё важен... может стать тем самым якорем, который вернёт её к нам.

Он положил свою тяжёлую, привыкшую к власти руку мне на плечо. Жест был неожиданно отеческим.

— Идите к ней, Марк. Побудьте с ней, поговорите. Возможно, именно ваш голос она услышит там, где наши не долетают. Верните мне мою Веронику. Ту, что с огнём внутри. — Его голос дрогнул, и он на мгновение сжал моё плечо, прежде чем отпустить. — Пожалуйста. Наша встреча тогда была не случайной. И эта — тоже.

Он не ждал ответа. Развернулся и медленно пошёл по коридору, оставив меня одного перед дверью в палату, с внезапно заколотившимся сердцем и тяжёлым, но твёрдым решением внутри. Он был прав. Пришло время отложить в сторону научные термины и профессиональную дистанцию. Пришло время просто быть рядом.

Воздух внутри палаты был стерильным и неподвижным, словно в аквариуме. Вероника лежала, уставившись в небольшое окно, её глаза были поникшими, тёмными и абсолютно пустыми. Повязка на голове казалась не белой, а пропитанной несколькими каплями ее крови.

Сердце сжалось в комок. Я сделал шаг, потом другой. Пол под ногами казался зыбким. Я подошёл к кровати и медленно, чтобы не напугать, присел на край. Матрас слегка прогнулся под моим весом.

— Ника, — прошептал я, и моё горло пересохло.