Чтение онлайн

Она не отреагировала. Вообще. Даже не пошевелилась.

Я осторожно, с величайшей бережностью, накрыл своей ладонью её руку. Пальцы её были холодными и безжизненными.

— Я здесь, — сказал я, и голос мой дрогнул. — Всё... всё уже хорошо.

Тишина. Только тихий гул аппаратуры за стеной. И тогда я начал говорить. Просто говорить. Изливать всё, что копилось внутри, всё, что могло бы, как я надеялся, достучаться до неё.

— Лиля... Лиля не находит себе места. Рвётся сюда к тебе, но её не пускают, знаешь, правила... Она почти что накинулась на охранника с кулаками, представляешь? Так она рвется к тебе. — Я сглотнул ком в горле. — А Даня... Даня с ума сходит там в вашей студии один, он несколько раз вымыл квартиру, обставил ее всю цветами, кажется, он заказал еще десяток ваз для тебя, накупил море выпечки из вашей любимой кондитерской, хоть я и сказал ему, что тебе нельзя, он меня совершенно не слушает…

Моя рука сжала её пальцы чуть сильнее, пытаясь передать хоть каплю тепла.

— Мы... мы хотели вчетвером сходить куда-нибудь, устроить двойное свидание. Точнее, это была идея Ярика, он намерен завоевать твою подругу и хотел поближе с тобой познакомиться. Я не успел тебе это сказать, ведь он звонил, когда я ждал тебя на вокзале. — Голос сорвался на низкой ноте, и я сжал её руку крепче, заставив себя продолжать ровно и твёрдо, как обещал ей всегда. — Мы всё ещё можем. Мы обязательно сходим. Все вместе. Только... только вернись к нам, девочка моя. Все тебя ждут. Все тебя любят.

Мой взгляд впился в её лицо, выискивая малейшую дрожь ресниц, намёк на понимание в застывших чертах. Но взгляд её был пуст и непроницаем, как гладь озера в безветренную ночь.

Что-то острое и тяжёлое сдавило мне горло, подступило к глазам жгучей волной. Я отвел взгляд, сжав челюсти, и сделал глубокий, прерывистый вдох, заставляя влагу на глазах уйти внутрь, превратиться в тихую, сокрушительную боль где-то в груди. Не сейчас. Не перед ней.

— Пожалуйста, — прошептал я, прижимая её ладонь ко лбу. Рука была безжизненной и холодной, как мрамор. — Пожалуйста, Ника. Дай мне знак. Дай понять, что ты здесь. Что ты борешься.

Я сидел, не двигаясь, с её рукой в своих. Не слезы, а молчаливая, всепоглощающая громада отчаяния навалилась на меня, давила на плечи, вытесняя воздух из легких. В тишине палаты было слышно лишь моё неровное дыхание и равнодушный, монотонный гул больницы за стеной — звук мира, который продолжал жить, словно ничего не случилось.

Глава 57

Вероника

Две недели спустя

Где-то далеко, сквозь толщу ваты, в которую превратилось всё моё существо, пробился звук, а точнее чей-то голос. Он был приглушённым, будто доносился из-под воды, но каждый его слог отдавался тупой болью в висках. Я не понимала слов. Только вибрацию. Только тяжёлую, тёплую волну, которая пыталась пробиться сквозь лёд.

Потом стало теплее. Кто-то взял мою руку. Его ладонь была шершавой и очень тёплой. Она обжигала мою кожу, заставляя меня изнутри содрогаться от этого непривычного ощущения. Я пыталась одёрнуть руку, но мои мышцы не слушались. Они были тяжёлыми, как свинец, чужими.

Я видела расплывчатый силуэт. Силуэт, который стал единственной константой в этом хаосе пустоты. Он был здесь. Всегда. Каждый день, каждый час. Его присутствие было таким же постоянным, как мерный гул больничной аппаратуры. Иногда он молчал, просто сидя рядом, и его молчаливая поддержка была ощутимее любых слов. Иногда говорил. Говорил о чём-то простом, житейском. Называл имена... Лиля, Ярик, Даня, Глеб... Знакомые звуки отскакивали от стеклянного купола моего одиночества, не долетая до смысла, но щемя где-то глубоко в груди. Тупо и беспомощно.

Иногда его голос ломался. Я изо всех сил пыталась пошевелить рукой, сжать его пальцы, сказать хоть слово... но была заперта в собственном теле, в немом крике. Мой рот не слушался. Голосовые связки были немыми. Я могла только слушать. И чувствовать. Чувствовать эту всепоглощающую, парализующую усталость и жуткую, леденящую пустоту, в которой тонуло всё — и страх, и боль, и само желание жить.

Мой взгляд, невидящий и остекленевший, уловил движение за большим окном. Маленькие белые точки, кружась, падали с серого неба. Снег. Первый снег. Он был таким тихим, таким безмятежным. Таким... нормальным. Совсем как в другой жизни, которой больше не было.

Дверь открылась с привычным уже тихим щелчком. В палату вошёл Он. В его тёмных волосах таяли маленькие звёздочки снежинок, оставляя на висках влажные тёмные дорожки. Он отряхнулся, поставил на стул увесистую сумку, из которой пахло чем-то сладким и знакомым — возможно, свежей выпечкой из той кондитерской, что возле университета.

— Ника, привет, — его голос был тёплым и ровным, будто он заходил просто поболтать. Он снял пальто, аккуратно повесил его на спинку стула. — Снег пошёл, представляешь? Совсем неожиданно. Утром ещё дождь моросил, а теперь... настоящая зима. На улице все дети носятся, радуются.

Он подошёл к кровати, его движения были привычными, осторожными. Он не ждал ответа. Он просто садился и начинал говорить. О студентах, о новых смешных историях из университета, и о многом другом, что казалось далеким от меня.

Я слушала его голос. Он был как плотный, тёплый шерстяной плед, которым кто-то укрывал мою закоченевшую душу. Я смотрела на него. На его живые, чуть уставшие глаза, на морщинки у их уголков, которые становились глубже, когда он улыбался. На каплю талой воды, скатившуюся со лба на щёку.

И вдруг... вдруг мои губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись сами по себе. Слово родилось где-то глубоко внутри, в том самом месте, что ещё не совсем умерло, и медленно, преодолевая сопротивление, вырвалось наружу тихим, хриплым, едва слышным шёпотом.

— Снег... — прошептала я, и это одно слово потребовало от меня невероятных усилий, словно я поднимала тяжесть всем своим существом.

Он замолчал на полуслове. Его глаза расширились, в них мелькнуло недоверие, потом надежда, потом изумление — целая буря эмоций, пронесшаяся за одно мгновение. Он замер, боясь пошевелиться, боясь спугнуть этот хрупкий звук, этот первый росток жизни, пробившийся сквозь мёрзлую землю моей апатии.

Я медленно, с невероятным усилием, будто двигая гору, подняла руку. Дрожащие, ослабленные пальцы потянулись к его волосам, к той самой тающей снежинке, сверкавшей как крошечный бриллиант в тёмных прядях.

— У тебя... в волосах... снег, — выдавила я каждое слово, чувствуя, как горло разрывается от непривычного напряжения, как каждый слог отдаётся эхом в пустой тишине моего сознания.

Моя рука, слабая и неловкая, коснулась его виска. Кожа была прохладной и влажной от растаявшего снега.

Он не дышал. Казалось, время в палате остановилось, затаившись вместе с ним. Потом его рука — тёплая, уверенная — осторожно накрыла мою, прижимая её к своей щеке. В его глазах стояли слёзы, но это были слёзы не боли, а безмерного, оглушительного облегчения.

Его пальцы были твёрдыми. Они мягко обвили мою дрожащую кисть, не давая ей упасть, становясь опорой для моего слабого жеста. Он медленно, бережно, словно ведя слепого, повёл мою руку обратно к своим волосам, позволил моим кончикам пальцев погрузиться в тёмные, чуть влажные пряди.