Чтение онлайн

<…> Я не мог удержать тяжелого вздоха, который около четверти века таился в глубине души моей. Двадцать лет прошедшего показались мне мгновением. я был готов снова любить!.. Я был холост, она не замужем; между нами протекла только полоса времени; воспоминание привело меня к молодости, и я жадными глазами взглянул на мою красавицу.

О время, безбожное, немилосердное время, что сделало ты с моею Наденькою! Моя любимица вовсе отстала от света. На ней были теплые шерстяные башмаки, темно-зеленое платье века ее молодости, голубая шаль, огромный чепец и сырцовые букли. В то время, когда я взглянул на нее с остатком любви моей, она флегматически нюхала табак, как немецкий профессор, и потом употребила еще несколько минут на вытиранье глаз и носа. В лице ее сохранилось одно только грустное воспоминание прежней красоты ее, глаза утратили блеск и негу. Ряд глубоких морщин сменил свежую молодость. Тоненький канареечный носик распух, зубы почернели, стройная талия исчезла… Увядшая красота ее еще разительнее оттенялась молодыми блестящими девушками, посреди которых она занимала такое же незавидное место, как куст заглохшей крапивы в партере роскошных цветов»318.

А что же сами портнихи, башмачники и модистки? Конечно, в их среде также случались праздники. «Иоганн-Петер-Аугуст-Мариа Мюллер, «сапожных дел мастер», по вывеске «приехавший из Парижа», а действительно из окрестностей Риги», в одно из воскресений отмечал рождение жены своей Марьи Карловны. По этому случаю в Малую Морскую, где жил сапожник, собрались гости. «Праздник был хоть куда. Сапожная лавка превратилась в танцевальную залу. В углу стоял принесенный от приятеля-настройщика большой рояль. Из спальни вынесли кровать и поставили там два ломберных стола и стол круглый с самоваром и чашками. [Подмастерье] Ванька, во фраке по колено, был приставлен к блюдечкам с пастилой и конфетами. <…> Гостей была пропасть: настройщик, владетель рояля, с женою и маленьким сыном, портной Брейтфус с двумя дочерьми, вдова Шмиденкопф с зятем, сапожник Премфефер и жена его, охотница до танцев, три или четыре родственницы, четыре сапожника, трое портных, аптекарь и почетный гость – купец, приезжий из Риги. <…> вошла Марья Карловна с разгоревшимся лицом, в новом чепчике с большими голубыми бантами. <…> Ванька начал носить пунш для кавалеров и шоколад для дам. Рижский купец с почетными ремесленниками сел играть в вист». Приглашенный музыкант «вспомнил какой-то экосез, игранный им в детстве, и терпеливо принялся его наигрывать. Сапожники начали прыгать и делать ногами разные бряканья ко всеобщему удовольствию и хохоту. Марья Карловна носилась со своим Мюллером между двойным строем танцующих. Мадам Премфефер была вне себя от восхищения. <…> Надобно заметить, что когда Мюллер что делал, то он любил делать уже хорошо и не жалел лишней копейки для полного угощения своих гостей»319.

Модисткам случалось присутствовать и в более значительных собраниях. «Император Николай чрезвычайно любил публичные маскарады и редко их пропускал – давались ли они в театре или в Дворянском собрании. Государь и вообще мужчины, военные и статские, являлись тут в обычной своей одежде; но дамы все без изъятия были переряжены, т. е. в домино и в масках или полумасках, и каждая имела право взять государя под руку и ходить с ним по залам. Его забавляло, вероятно, то, что тут, в продолжение нескольких часов, он слышал множество таких анекдотов, отважных шуток и проч., которых никто не осмелился бы сказать монарху без щита маски. Но как острота и ум, составляющие привлекательность разговора, не всегда бывают уделом высшего общества, да и вообще русские наши дамы, за немногими исключениями, малосродны к этой особенного рода игре, то и случалось обыкновенно, что государя подхватывали такие дамы, которые без маски и нигде не могли бы с ним сойтись. Один из директоров Дворянского собрания сказывал мне, что на тамошние маскарады раздавалось до 80 даровых билетов актрисам, модисткам и другим подобных разрядов француженкам, именно с целью интриговать и занимать государя»320.

Посещение магазинов – и необходимость, и одно из городских удовольствий. В Петербурге, например, «обычай разъезжать поутру по магазинам, хотя бы без дела, но только чтоб присмотреться к новостям, встретить знакомых, потолковать, узнать что-нибудь. Это род прогулки в дурное время, т. е. три четверти года»321. Если же в столицу попадала дама или девица из какой-либо губернии, она почти сразу отправлялась в увлекательное путешествие по модным лавкам. Героиня очерка Ф. Булгарина сообщала из столицы своей провинциальной подруге: «Я, право, не умею описать тебе того впечатления, которое произвело во мне первое посещение магазинов! Вот я уже от осени до половины зимы почти ежедневно бываю в них и все еще не могу натешиться»322. Сколько же раз в день то там, то здесь происходила эта сцена: «Загремела карета, двери растворяются с треском и вбегает в лавку молодая, хорошенькая женщина в сопровождении человека лет сорока. <…> Мадам… идет к даме, и загремел разговор (разумеется, на французском языке). Дама потребовала всего, что есть нового, лучшего; пересмотрела всё: все шкапы, ящики, все картоны; примерила четыре или пять шляпок, шесть или семь чепчиков, беспрестанно подбегала к мужу и к зеркалу, хохотала и не переставала говорить. Француженка со своей стороны не переставала ей отвечать, хвалила свои моды, и они две подняли такой крик»323, что посетители готовы были бежать прочь. Перемерив все новинки и оставив за собой кучу разбросанных вещей, дама хлопнула дверями и исчезла.

В первой половине века клиенты модных магазинов – это представители городской элиты: дворяне, высокопоставленные чиновники, крупное купечество. Однако интерес к модной европейской одежде постепенно проникал во все слои населения. В 1825 году А.Я. Булгаков писал брату из Москвы: «Очень умно делают, что дают женам и дочерям духовенства особенные отличительные одеяния; а то, право, было неприлично видеть попа, ведущего под руку молодую девушку, разряженную, как девку на содержании. Всех поражало щегольство попадей наших»324.

В 1849 году Иван Сергеевич Аксаков писал родным из Ярославской губернии: «Дорогой я заметил целые толпы разодетых пешеходов и пешеходок и, по расспросам, узнал, что это крестьяне и крестьянки, спешившие в какое-то село на праздник. Крестьянки все в штофных немецких платьях, с кичками на головах, не закрывающими однако же волос. Некоторые из них несли чулки и башмаки, а сами шли босиком, с тем, чтобы, подходя к селу, обуться и явиться со всею чинною важностью. <…> По воскресеньям и по праздникам они щеголяют в немецких платьях. Впрочем, полный костюм и верх самодовольного торжества – составляет модная шляпка. Сестра. моего помощника, как рассказывал он мне, недавно зашла в Ярославле в модный французский магазин m-me Gerard; там встретила она двух крестьянок, очень плохо одетых, по-русски однако же, которые торговали французскую шляпку и наконец купили ее за 10 целковых. «Нет, – говорила одна, которая купила для себя эту шляпку, – Акулина или Прасковья Сидоровна теперь не будет мне колоть глаз своей шляпкой»325. И Аксаков не одинок в своих наблюдениях. Журнал «Пантеон» в рубрике «Вести из внутренней России» сообщал в 1854 году: «В Ярославской губернии Ростовского уезда есть село графа Панина «Борисоглебские слободы». Они особенно замечательны своими торгами. По понедельникам на торгах этих вы видите товары, которые и во многих городах требуются очень редко. Зимой почти еженедельно продается здесь немалое количество разных шелковых материй ценою в 1 р. 50 – 1 р. 75 коп. сер. за аршин, множество сукон, мехов и т. п., и все это покупают крестьяне. Но из всех понедельников особенно замечательны масляничные, в которые бывает здесь катанье: у некоторых из крестьян есть лошади в 200–300 руб. сереб., во 100 же и 150 р. – у многих; сани оклеены орехом; сбруя тяжело набрана накладным серебром. Напившись чаю (а не вина) в трактирах, которых здесь четыре, крестьяне выходят гулять на базар: мужчины в лисьих, некоторые даже в енотовых шубах, женщины в шелковых салопах на лисьем меху, с капюшонами, обшитыми шелковою бахромой, а самые богатые из них в бархатных салопах и почти все салопницы в шляпках – да, в бархатных и атласных шляпках, привезенных мужьями из С.-Петербурга, где они или огородничают, или торгуют в зеленных лавках. Года три тому назад показались только две первые шляпки, через год их насчитали до 20, а еще через год было уж более 40»326.

В этой связи нам интересна героиня очерка, опубликованного в 1835 г., московская жительница Федосья Сергеевна, у которой «блаженный супруг… портной, или сапожник, или столяр, или цирюльник». «Однако не подумайте, чтобы Федосья Сергеевна была совершенно чужда искусства модных магазинов. Когда

Федосья Сергеевна бывает приглашена на богатую свадьбу, то и она выбирает чепцы у мадам Лебур или Матиас, примеривает их, глядится в зеркало, и, наморщившись, говорит: все это как-то не к лицу! А ловкие модистки-прислужницы лукаво на нее поглядывают и уверяют, что чепец очень к ней идет. Хотя Федосья Сергеевна и уверена в противном, однако покупает щегольский головной убор, платит шестьдесят или семьдесят рублей, и… отдает на переделку русской мастерице! Та умеет приладить модный чепец к немодной физиономии Федосьи Сергеевны: таких искусниц много в Москве. И какие мастерицы!»327

Таким образом, вероятно, жены ремесленников и представители других непривилегированных слоев городского населения делали разовые приобретения во французских магазинах. Те, у кого имелись достаточные средства, становились обладательницами модной новинки. Но чтобы чувствовать себя комфортно и уверенно в такой вещице, одних накопленных средств уже недостаточно. Тут важны понимание фасона и привычка носить подобные изделия.

Обыкновенно же «все московское среднее сословие, начиная от небогатой чиновницы и жены лавочника (увы! ныне и лавочницы уже носят шляпки) до супруги священника и барыни среднего состояния» устремлялось в лавки Гостиного двора, «Магазин русских изделий» и Голицынскую галерею328.

Возникает вопрос: во всяком ли магазине обслужили бы Федосью Сергеевну? Как мы увидим ниже в случае с известнейшей фирмой Сихлера, хозяева могли и выставить посетительницу из своего заведения, если им показалось, что она недостаточно родовита. Тем не менее торговцев, вероятно, больше интересовала прибыль, нежели сословное происхождение покупателей. Кроме того, сами торговцы и их дети порой сталкивались с высокомерием дворян, пример тому – история, случившаяся с сыном цветочницы де-Ладвезом.

«Де-Ладевез, сын француженки, имевшей в Москве большую цветочную мастерскую, хотя и не был аристократом, однако, получил прекрасное образование и кончил Московский университет. Женился он на девушке, кончившей гимназию, дочери театрального капельдинера.

На другой день после свадьбы молодые ездили с визитами. На их несчастье одни из знакомых их жили в доме одного из товарищей председателя московского Окружного суда Щепкина.

Когда карета де-Ладевеза подъехала к дому Щепкина, кучер домовладельца подал лошадь хозяину и стал так, что загородил экипажем ворота, не давая карете въехать во двор. Напрасно кучер кареты просил его проехать вперед и дать возможность въехать во двор, – он упрямо не двигался с места. Раздраженный этим де-Ладевез вышел из кареты и потребовал, чтобы он посторонился; кучер ответил ему дерзостью и вспыливший де-Ладевез его ударил.

Вот за это-то де-Ладевез и был привлечен к уголовной ответственности. По просьбе товарища председателя Щепкина частным обвинителем от лица кучера и выступил князь Урусов.

Де-Ладевез, сознавая всю неприглядность своего поступка, не только соглашался извиниться перед обиженным им кучером, но готов был ему еще и заплатить за обиду, сколько тот попросит. Конечно, кучер с радостью бы на это согласился, но об этом и слышать не хотели ни Щепкин, ни кн. Урусов, и кучеру поневоле пришлось им подчиниться.