Чтение онлайн

Еще через год московские власти зафиксировали 12 магазинов дамских уборов с товаром на 108 030 рублей серебром. Также показаны 22 модных магазина с товаром на 44 500 рублей серебром. Женское платье и наряды шили в 107 ремесленных мастерских, в которых трудились мастерами 4 мужчины и 81 женщина. За год их хозяева потратили на содержание заведений 95 135 рублей серебром и выплатили на жалованье работникам 25 070 рублей серебром400.

Ремесленники набирали учеников – и русские помещики охотно определяли «в ученье» своих крепостных, чтобы иметь в имении или в доме швею, способную содержать в порядке господский гардероб. В газетном объявлении о наборе учениц читаем: «Г-жа Луиза, белошвейка… берет учениц на следующих условиях: лета ученицы должны быть от 12 до 14 лет; контракт заключается на 5 лет; деньги должны платить по 75 рублей сер. В продолжение же этих 5 лет г-жа Луиза берет на себя обязанность их окепировать. Г-да живущие в Москве, которые пожелают сами одевать своих девушек, обязаны только платить 15 р. сер. для контракта, адреснаго билета и бани за все 5 лет. Жительство имеет на Большой Дмитровке, в Столечниковском переулке, в доме г-на Засецкаго»401.

В Центральном историческом архиве Москвы сохранилась «Книга… данная из Московской шестигласной думы маклеру Московской ремесленной управы Алексею Вагнеру для записки на сей тысяча восемьсот пятьдесят третий год условий, заключенных мастерами, подмастерьями и учениками». Вот одна из ее записей: «1853 год[а] июня 5 д[ня] я нижеподписавшийся дворовой Г[оспожи] Волковой человек Андрей Проходаев заключил сие условие с почетной гражданкой Викторией Андреевой Лебур в том, что отдал я ей дочь мою вольноотпущен[ную] девицу Агафью Андрееву для обучения шить и кроить всякого рода женское платье. и делать новейшие головныя уборы во всяком вкусе сроком на пять лет. В течение срочного времени содержание оной девочки как-то пища, банное, платомойное от нея Лебур получать, а платье верхнее, нижнее от меня Проходаева. В учении оной девушке жить во всяком повиновении и послушании, а буде что зделает непристойное, то наказывать соразмерно вине дозволяю. Если же она окажется к сему вышеозначенному ремеслу неспособной, в таковом случае чрез один год дать знать ей Лебур мне отцу ея Андрею. Если же случится, что девушка занеможет, то отдать ея в больницу на мой Андреева счет. Во время учения ей Лебур дочь не отсылать, а мне Андрею не брать». Отец обязался уплатить модистке за обучение дочери 150 рублей серебром. Контракт подписали Гаврила Лебур и «за неумением грамоте» своего дворового коллежская советница Варвара Волкова402.

Об обязательствах хозяев мастерских современник писал: «Нередко включается в контракт условие, чтобы мастерица, по окончании учения, выдала ученице, в виде награды, 20 или 25 рублей.

Портрет Татьяны Алексеевны Гурко. 1828 г. Неизвестный художник 2-й четверти XIX в.

Слышатся, впрочем, жалобы и, как кажется, небезосновательные на то, что поступающие в учение девушки, прежде чем начнут учиться, находятся год и даже более в услужении или на побегушках у хозяйки, так что они, вследствие этого, теряют много времени и не всегда успевают научиться хорошенько ремеслу к истечению контрактного срока»403. Действительно, поначалу «новенькие» выполняли разнообразные поручения по хозяйству: убирали в мастерской, выносили отходы, кололи дрова, бегали в мелочную лавку и даже нянчили хозяйских детей. Героиня А.И. Левитова рассказывала о тяжелом труде: «Умерла мать, – осталась я по двенадцатому году одна на свете. Уж не знаю, какой добрый человек пристроил меня в учение к модистке. Тут я… ведра тяжелые таскала… в морозы, кое-как прикрытая, по целым дням белье мыла на реке»404.

Но и безобидное поручение могло обернуться трагедией. В полицейском отчете за 1841 год зафиксировано происшествие в Тверской части Москвы. «29 сентября в 12 часу утра портная мастерица московская 3-й гильдии купчиха Елизавета Рейне-Малле послала искать сбежавшую у ней собачку учениц своих девочек: гг. Брянчанинова Глафиру Григорьеву, Миллера Марью Иванову, Стремоухова Анну Алексееву и Пашкова Анну Васильеву, из которых первые две, идя по улице порознь от последних, нашли сдобную из пшеничной муки лепешку, от которой откусивши Глафира Григорьева и почувствовав неприятный вкус, проглотила немного и бросила, а Марья Иванова несколько съела той лепешки, но по неприятному вкусу также бросила. По возвращении же девочек в квартиру хозяйки своей, начально с Марьей Ивановой, а потом и с Глафирой Григорьевой сделалась рвота. По осмотру приглашенным медиком оказалось, что у девочек, в особенности у Марьи, 13 лет, воспаление желудка со рвотою; почему она Иванова отправлена была для дальнейшего лечения в городскую частную больницу; но при самом приеме там умерла; Глафира же осталась у хозяйки. По первоначальному спросу девочки Иванова и Григорьева объявили, что впереди их шел какой-то мужик в сером армяке, которого они в лицо не видали, и думая, что это он потерял лепешку, подняли ее»405.

Тумаки и подзатыльники были неотъемлемой частью образовательного процесса. Швея Н.А. Бычкова говорила о жестоком отношении к ученицам в частных мастерских: «Ежели бы где в мастерской, у хозяйки шитву обучаться, пока обучишься, да в люди выйдешь бита-перебита бываешь. Лютые хозяйки были, мало того, работой морили да голодом, спать совсем девчонкам не давали и за малейшую провинность как сидоровых коз лупили. Иная, бывало, в ученицах сидит, а сама только в мыслях имеет, как в мастерицы выйдет – над своей же сестрой измываться. Прямо так и говорили: «На ваших, мол, шкурах свои, мол, побои возмещать буду». Вот какие звери бывали! Да, впрочем, их же зверьми и делали. Это подумать только: ни за что, ни про что тебе с малых лет сто раз на дню ребра считают. Озвереешь, понятно. Тут одна хозяйка, Воробьева – Воробьихой звали, ох, и люта была. Не раз, говорят, до мирового доходило»406. В мемуарах белошвейки М. Ключевой о чрезмерных жестокостях упоминаний нет, хотя она и вспоминала о конфликте: «Хозяйка наша… была вспыльчива. И вот однажды она прибила ученицу Глашу, племянницу старшего дворника. Глаша расплакалась и ушла к своему дядьке, пожаловалась на хозяйку, что она дерется. Хотя за дело ей попало: она, вырезая по патрону рукава, испортила восемь рукавов, вырезав их неправильно. С ней этого раньше не случалось. На другой день пришел Дмитрий Иванович и отругал нашу хозяйку самыми нехорошими словами. Хозяйка сказала, что за оскорбление подаст в мировой суд на старшего дворника. Он на это ей ответил, что он в свою очередь подаст на нее в суд, что она бьет своих учениц. Шуму было [так] много, что мы ушли раньше из мастерской на ужин. Но никто ни на кого не подавал, они обоюдно виноваты: тот погорячился, а наша хозяйка вспылила, и убыток пришлось ей пополнять из своего кармана за испорченные восемь рукавов»407.

В октябре 1853 года приставу Тверской части поступила жалоба на отвратительное питание в одной из ремесленных мастерских. «Проживающие в доме Дубовицкаго у башмачнаго мастера Данилы Цармана ученики его дворовые мальчики. представив в частный дом котел с похлебкой, принесли жалобу на хозяина своего, что он им дает дурную пищу и в весьма малом количестве для всей артели. По дознанию местнаго квартальнаго надзирателя, который вместе с добросовестным свидетелем отправился в мастерскую Цармана, оказалось, что работники его. подтвердили жалобу помянутых мальчиков, а кухарка Цармана солдатка Лукерья Захарова объявила, что хозяин Царман отпускает ей ежедневно на 18 челов[ек] рабочих 7 фунт. говядины для щей, капусты на 3 коп., луку для подправки на 2 коп. асс., 1 фунт муки на два дня, для каши крупы 1/8 четверика, масла по 3/4 фун. как в скоромные так и постные дни, соли 1 ф. в сутки, в постные дни бывают щи или похлебка, а иногда один хлеб с квасом, коего ежедневно покупается на 3 к. сер.; а каши к ужину никогда не достает; хлеба в сутки выходит один пуд; причем присовокупила, что завтрака рабочим никогда не бывает, что подтвердили и работники. <…>

По освидетельствованию похлебки оказалась она водянистою, несоленою и неимеющею [19] никакого вкуса, по недостатку приправы, а частный врач Шавердов заключил, что она малопитательна. Царман же отозвался, что приготовлением пищи рабочим занимается жена его Пелагея Яковлева, которой он дает на это от 1/2 до 2 р. сер. в сутки и что ученики могли подлить в похлебку воды; но кухарка Захарова объявила, что эта похлебка в таком же самом виде, в каком была приготовлена ею для употребления в пищу»408.

Московскому обер-полицмейстеру было предписано «произвести по сему делу строгое исследование». Цармана «пригласили» для «дачи показаний», но «Царман, хотя и неоднократно давал подписки, но к следствию не являлся. Между тем, по распоряжению Московской ремесленной управы, присутствующий в оной и старшина отправлялись в мастерскую Цармана, и по дознанию их оказалось, что все ученики его совершенно довольны как пищею, так и одеждою; по осмотру, кушанье, одежда и обувь оказались в достаточном положении, почему Ремесленная управа заключила: возникшее по жалобам учеников Цармана дело прекратить»409.

Ремесленник к приставу не пошел, а уехал в Петербург. Однако, согласно рапорту, датированному апрелем 1855 года, «по уведомлению 1-го Департамента С.-Петербургской управы благочиния, Цармана на жительстве в С.Петербурге не оказалось»410. Оказалось, что «он отлучился по расстроенным своим обстоятельствам и не являлся к следствию в ожидании распоряжения Ремесленной управы, куда рабочие также приносили жалобу по означенному предмету, и после сделанного ему Царману от управы внушения, мастерство свое прекратил»411.

Следователь, занимавшийся разбирательством, о неявках Цармана начальству не докладывал «по тому уважению, что никто по сему делу под стражей не содержался». В августе 1855 года принято решение следствие прекратить, но «как вместе с тем… замечена значительная медленность со стороны производителя сказанного следствия, пристава Калиманова… сделать ему Калиманову строгий выговор со внушением, чтобы впредь не допускал медленности по поручаемым ему делам»412.

Приведем иной отзыв о хозяине, в котором мастер-портной предстает наставником для своего ученика. Не желая идеализировать, равно и демонизировать хозяев мастерских, мы предполагаем, что в реальной жизни складывались различные отношения между мастерами и учениками, от безобразных и конфликтных до мирных, уважительных и участливых.

Помещик Калужской губернии Потулов послал троих сыновей своего дворового человека в Москву для обучения ремеслам: одного к художнику, другого к портному, третьего к парикмахеру. Крепостной Павел Назарьевич Коренев (1832–1888), достигнув отроческого возраста, оказался у портного Шонхейта. «Так как Потуловы, богатые помещики, одевались в Москве, то, вероятно, их поставщиком и был Шонхейт, и немудрено, что он согласился принять в учение дворового мальчика Потуловых.

Так или иначе, для отца это было чрезвычайной удачей. У него сохранились самые светлые воспоминания о Шонхейте и его жене. Эти старики немцы любили ученика, который проявил большие способности и к ремеслу, и к усвоению всякого рода прочих знаний. Они относились к нему не как хозяева, а как воспитатели. Сделали его вполне грамотным человеком, научили ремеслу так, что он стал превосходным портным, причем они не ограничились обычным учением в мастерской, а заставили его пройти курс кройки и художественной вышивки, которая тогда была в большой моде. <…>