Чтение онлайн

Руки этой и других мадам выделывали изумительные вещицы. Например, «легкая наколочка из газу и перьев марабу, сшитая искусными руками в магазине Сихлера. <…> Ток, только что привезенный от madame Лебур. Да и какой ток! Великолепнейший, из голубого газу, затканного с серебром, и на нем красовалась пунцовая райская птичка с длинным, предлинным хвостом из голубых перьев!»341. Героиня Е.П. Ростопчиной обратилась за наколкой для головы к Андриё342, и на бенефисе в Михайловском театре «маковка крошечной ея головки была чуть-чуть прикрыта наколкою из сребристой дымки, к боку которой прикалывалась белая лилия, окруженная длинными, изумрудно блестящими листьями: эти цветы вместе с серебряною бахромою дивной наколки, мастерского каприза Андриё, следовали за изгибами длинных буклей и с ними сбегали живописно вдоль шеи Марины, вплетаясь и впутываясь в кольца волос при малейшем ея движении»343.

В моде, как в зеркале, отражалась жизнь народов – революции, военные сражения и победы, политические интриги, судебные процессы, театральные успехи, литературные новинки, салонные сплетни, всевозможные скандалы, научные открытия и пр. Ткани, предметы одежды и фасоны получали названия в честь знаменитых актрис или танцовщиц, например испанской балерины Лолы Монтес или французской трагической актрисы Рашель (1821–1858). Так, в середине века пользовалась популярностью ткань золотисто-бежевого цвета крепрашель и рекламировались бурнусы-рашель344. В 1830-х годах в модных обзорах сообщалось, что «самая прелестная, эфирная, небесная шляпка, это шляпка-Тальони, названная по имени танцовщицы, которая пляшет как зефир и наряжается как весеннее облако, расцвеченное лучами заходящего солнца. Шляпки-капоты а la Taglioni очень малы и сделаны из шелкового тюля с светло-голубыми лентами, с вуалью также из тюля, вышитою шелком того же цвета как и ленты. Милое розовое личико, окруженное этою прозрачностью, кажется Сильфом, появляющимся в мягком сребристом тумане. Выше этой шляпки век наш ничего выдумать не в состоянии: она будет жить вечно – до самой осени»345. Балерина Мария Тальони (1804–1884) в 1837 году гастролировала в Петербурге, выступив в своем любимом балете «Сильфида», сочиненном для нее отцом-балетмейстером. После этого имя ее сделалось столь популярным в столице, что появились карамель «Тальони», вальс «Возврат Марии Тальони», шляпы «Тальони»346. Журналы писали о тюрбанах а la Sylphide в честь несравненной итальянки347. Парфюмеры выпускали духи а la Taglioni348.

Десятилетие спустя (1848–1851) в России выступала выдающаяся австрийская балерина Фанни Эльслер (1810–1884). По свидетельству очевидца, «Москва преклонялась пред ее талантом. В книжных и музыкальных магазинах выставлены ее портреты; ресторатор Шевалье готовит котлеты а la Fanny Elsler; в табачных магазинах предлагают папиросы Fanny Elsler; модистки мастерят шляпки Fanny Elsler»349. А каких-то 20 лет назад в «Северной пчеле» появилась заметка: «Французския музы в знак благодарности русским дамам за их постоянную, непоколебимую привязанность к французскому языку и французским обычаям прославляют ныне русских красавиц на парижской сцене. Недавно представляли с успехом драму «Йельва, или Русская сирота», и в знак торжества пьесы модные корсажи назвали а la Yelva»350.

В магазинах соседствовали кисея «муслин а-ля герцогиня» (mousseline а la duchesse) и холстинки «московский дождик» (Pluie de Moscou)351. Александрина Дени предлагала канзу а-ля рашель и многочисленные шляпки – под именем «мрачной красавицы» (а la belle tene-breuse), «а-ля богиня» (a la deesse), «а-ля Лола Монтес» (a la Lola-Montes), «дым Лондона» (fumee de Londre), «Мария Стюарт»352. Ее шарфы «пюи дамур» [15] символизировали «бездну любви». А название «дым Лондона», вероятно, «навеяно» густым смогом над английской столицей от угля, который обильно использовался в промышленности, на транспорте и в быту и вкупе с природными туманами существенно ухудшал видимость даже днем. В 1858 году всеобщее внимание было обращено на «чрезвычайно яркую, с громадным хвостом комету (Донати)»353 – и в салоне Дени появились чепчики «а-ля комета» (bonnets a la Comete354). Но в начале века и самим модным лавкам давались утонченные названия, например петербургский магазин головных уборов имел вывеску Au temple du bon gout, что означало «В храме хорошего вкуса»355.

Идеи для подобных шедевров во множестве вывозились из Парижа. Поэтому «главные модистки петербургские предпринимают каждое лето плавание во Францию, и, новые Аргонавтки, привозят с собою, если не золотое руно, то, по крайней мере, не меньшие сокровища: новые идеи для нарядов, новые законы моды. В числе таких вертлявых Аргонавток находилась посланница модного магазина г-жи Пюифера [16] , возвратившаяся к нам с блистательными трофеями. Кто хочет получить понятие о том, что составляет теперь принадлежность модного наряда, тех приглашаем в магазин г-жи Пюифера. Здесь не налюбуешься наколками (coiffures) в стиле средних веков и Возрождения, a la Помпадур, крошечными блондовыми чепчиками, украшенными бархатными цветами, и т. п. Но, что можно назвать совершенною новостью – это ток Тартикос (Tarticos), имеющий вид греческого тока, но составленный из материи, на которую нашиты золотые украшения. В Париже эти токи заказываются только у одной модной модистки, и у нее-то училась посланница магазина Пюифера, M-lle Dechabanne, которая поэтому единственная мастерица в Петербурге для составления этих накладных узоров и украшений. При наступлении времени на зимние шляпки рекомендуем этот же магазин, где найдете привезенные из Парижа филиграновые сетки, которыми теперь покрывают атласные шляпки. Бархатные шляпки там восхитительны»356. Ее коллега «m-lle Heliot (на Невском проспекте в доме Чаплиных)… возвратившаяся из Парижа, привезла оттуда множество драгоценных идей, которыя она с удивительным вкусом применяет к шляпкам, уборкам, чепчикам и так далее. В эту минуту магазин ея наполнен прелестными вещами»357.

Хотя производители одежды и обуви зачастую происходили из иностранцев, выезжали за границу для ознакомления с европейской модной индустрией и закупки необходимых материалов, создавали свои изделия по французским образцам, их деятельность регламентировалась русскими законами. Правила, введенные в 1822 году, существенно ограничивали импорт предметов одежды. Например, дозволялось ввозить только стружковые и соломенные шляпы, все другие находились под запретом. Запрет охватывал все узорчатые непрозрачные шелковые изделия (пестрые, вышитые, набивные, с цветными узорами, с золотом и серебром). Шелковые ленты и чулки допускались на русский рынок, но взималась значительная пошлина – по 4 рубля за фунт. Ввоз прочих шелков ограничивали пошлиной: для одноцветных непрозрачных шелковых тканей – по 4 рубля с фунта, для полупрозрачных и прозрачных материй без узоров – по 8 рублей и для таковых с цветными узорами, золотом и серебром – по 12 рублей. В последующие годы допустили к ввозу некоторые виды узорчатых непрозрачных тканей и платков, но обложили существенной пошлиной. Конечно, некоторое количество импорта поступало на российский рынок: в 1820–1821 годах ввоз шелковых изделий оценивался в 2 807 450 рублей серебром в год, в 1822–1823 годах он заметно уменьшился до 1 471 881 рубля серебром, но затем начал постепенно увеличиваться и к 1839–1843 годам по европейской торговле достиг 3 371 381 рубля серебром. В середине 1840-х годов приблизительный годовой расход на шелковые изделия по стране достигал 12 миллионов рублей серебром, треть из которых уходила на иностранные изделия, а остальное составляло оплату товаров русских фабрик. Кроме того, в 1842–1846 годах закупили дамских уборов на 98 809 рублей серебром, блонд, кружев и тюля – на 374 347 рублей серебром, стружковых и соломенных шляп – на 185 430 рублей серебром358. Такова официальная статистика. Внимательная к чужому быту иностранка писала в 1825 году, что «в Петербурге не производят ничего сносного – вся одежда приходит из Франции и Англии»359. В последующие десятилетия, то есть в царствование Николая I, только часть тканей и предметов одежды в модных магазинах имела европейское происхождение, остальное производилось в России. По этому поводу осведомленный современник писал: «В некоторых магазинах, для приманки, выписывается некоторое число модных парижских товаров, позволенных к привозу тарифом»360. В другом очерке этот же автор, рассуждая об иностранных магазинах, утверждал, что в них «не русское есть сам только хозяин или хозяйка. <…> Скажу вам более: поверите ли, что все эти прозрачные платья, все эти воздушные одежды, которые чрез цельные стекла пленяют взоры прекрасного пола, производят свою родословную прямо из Гостиного двора. Ваши тюли, газы, крепы, петинеты, кружева, ленты и, словом, – все нежное продается почти исключительно в Гостином дворе, и переходит в нежные руки модных торговок из крепких мышц русских купцов. <…> Но я умолчу вовсе о модных лавках. главное их занятие состоит в шитье и приготовлении уборов из русских товаров русскими швеями, по образцу французских картинок, под надзором французских мадамов»361. Другой современник устами своего персонажа говорит: «Ведь все моды-то. идут из Парижа: там настоящие, а здесь что, дрянь, да и как дорого, если бы ты знала: я видела у мадам Лебур настоящую шляпку, прелесть! да они еще и не продают настоящие парижские шляпки, а выписывают себе для образца да и шьют по ним»362. Автор исследования о женском труде в столице писал: «Некоторые из самых известных здешних модных магазинов с иностранной фирмой, принимая заказы, отдают их на сторону в руки штучниц, так что иное великолепное бальное платье, вышедшее из заведения знаменитой модистки, бывает иногда сшито где-нибудь на Песках или на Выборгской, так что в этом случае дамы платят большие деньги собственно не за работу, а за фирму, из-под которой выходит дамский наряд»363.

Следует сказать, что русские мануфактуристы вырабатывали немало качественных тканей, которые частенько выдавались за иностранные. Мемуарист описывал, как в Могилеве ему предложили «приобрести по дешевой цене контрабандное голландское полотно.

Магазин русских изделий в доме князя Гагарина на Кузнецком Мосту в Москве

<…> Мой Радзиковский польстился перспективой выгодно перепродать таковое полотно в Москве и на эту спекуляцию упросил меня дать ему денег в счет будущего жалованья. он вышел с своей покупкой, тщательно обернутой в бумаге и с ярлыком, как следовало быть заграничному холсту. Полячок мой уже метил на шурина моего Алексея Ивановича Нарышкина как на готового покупателя, зная его наклонность франтить туалетными принадлежностями; но каково было в Москве его разочарование, когда знатоки этого товара нашли, что контрабандный холст был православного ярославского изделия, какое можно было купить в Москве дешевле, чем слупили с Радзиковского»364. Сегодня наша промышленность практически полностью парализована и ничего не производит, все более или менее качественные ткани и предметы одежды завозятся из Европы, и нам трудно поверить, что сто пятьдесят лет назад картина была совершенно иной. Москвичка Мария Александровна Лопухина покупала ткани для своей кузины, проживавшей за границей. В одном из ее писем читаем: «Такого газу, как ты желаешь, больше не выделывают, зато есть золотой и серебряный муар, он великолепен и мягок, как шелковый. Кроме того, есть муар розовый, синий, пунцовый, желтый, лиловый и серебряный. Все это прелестно на вид и, как я сказала, имеет совершенную мягкость шелкового. Цена не так уж велика, по семнадцати с полтиною»365.

Чтобы познакомить русских покупателей с отечественными производителями тканей и других изделий, в обеих столицах попеременно устраивались мануфактурные выставки. Первая такая выставка открылась в Петербурге в 1829 году, ее посмотрело «более ста тысяч человек, следовательно, почти третья часть всего населения» столицы366. К посещению допускались свободно люди всех состояний, а Николай I всячески покровительствовал этому начинанию – и выставки вызывали живой интерес горожан. В 1833 году в Петербурге проходил уже третий форум. Светская дама Долли Фикельмон записала в своем дневнике: «В настоящее время в здании Биржи – выставка русской промышленности, в которой в последние годы замечается огромный прогресс. На ней представлены поистине прекрасные вещи. Особенное восхищение вызывают станки, инструменты, оружие, всевозможные изделия из металла и пр. Ткани также стали делать значительно лучше и красивее. Выставка хорошо оформлена и размещена в чудесной зале; толпа посетителей. Позавчера мы встретили там Императрицу. <…> Там же я впервые увидела только что прибывшую мадам Крюднер, красивую молодую женщину»367. В те же дни Константин Яковлевич Булгаков писал брату: «Сам я, право, не умею сказать, на какой предмет я более любовался. В своем роде всякая вещь отлична, так что все почти куплено, хотя иное и недешево»368. Женщины, в отличие от Булгакова, всегда умели сказать, что их влекло Екатерина Свербеева на этой выставке отметила «восхитительную мебель… прекрасную малахитовую вазу, стоит 18 000 рублей, соломенные шляпы, похожи на итальянские, сделаны на русской фабрике, находящейся в Туле (примечательная вещь), качество соломы хорошее, шляпа стоит 50 рублей»369.

Юлия Петровна Перцова оказалась в Петербурге несколькими годами позднее и тоже застала мануфактурную выставку, в ее дневнике читаем: «Первая зала была довольно скучна для меня, потому что тут большею частью были разные машины, но во второй совершенно глаза разбежались: хрусталь, фарфор, бронза, столько богатства, столько вкуса, изящества, что право не успеешь взглянуть попристальнее на одну вещь, как уже другая бросается в глаза. <…> Обошедши еще несколько комнат, мы пришли в комнату, где мужчины оставались равнодушными, а дамы с жадностью рассматривали все, а некоторые боясь соблазна обегали их, кажется, зажмуря [17] глаза и, признаюсь есть чем соблазниться! Какие кисейки, какие материи! На многих уже были приколоты билетики: куплено Юсуповой, куплено Нарышкиной, продано и прочее»370.

В мануфактурных выставках активно участвовали знакомые нам башмачники. В 1835 году в залах московского Благородного собрания выставляли свои изделия фирмы Брюно, Зармана (Цармана), «иностранца Карла Пироне»371. Мастерские обоих Зарманов и башмачницы Брюно вновь демонстрировали свою обувь на очередной московской выставке 1843 года372, причем «сапожный и башмачный мастер Брюно за сапоги и башмаки хорошей и прочной доброты» удостоился малой серебряной медали, его коллеги «цеховые Царман старший и Царман младший за дамския башмаки» были отмечены публичной похвалой373. На московской выставке 1853 года Матвей Пироне выставил сапоги и колодки374, и «сапожныя изделия г. Пироне занимали, бесспорно, первое место как по качеству материала, так и по работе. Материал, как видится, употреблен был лучший заграничный. Не говоря о прекрасных фасонах, особенно замечательна строчка у лаковых сапог»375. Другой обозреватель московской выставки 1853 года размышлял о производстве обуви в городе: «Что сказать об обуви? На выставке она и дешева и хорошо сделана; но в продаже вы встретите совершенно другое. Если обратитесь к сапожнику Немцу или башмачнику Французу, то услышите такия цены, каких нет и за границею, где обувь шьют, по большей части, из русской же кожи. Если пойдете в ряды… то как раз купите или подклеенныя столярным клеем калоши или сапоги, сшитые в двенадцать приемов шила»376. Как видим из этого отзыва, обувной рынок предлагал две крайности: качественную работу, отмеченную изящностью, за которую приходилось дорого платить, и дешевые непрочные изделия, лишенные следов элегантности. Тем временем городской покупатель нуждался в доступной по цене и добротно сшитой обувке.

В мануфактурных выставках неоднократно участвовала семья цветочницы Лапиной, в 1829 году получив серебряную медаль, в 1831-м – золотую медаль от мануфактурного совета с правом носить ее на аннинской ленте и богатый бриллиантовый фермуар от императрицы. Купец Дмитрий Лапин представлял свои изделия и на московской выставке 1843 года377. На московской мануфактурной выставке 1853 года выставляла свои изделия мастерская де Ладвез378.

Таким образом, в эпоху Николая I многие ткани и предметы одежды изготавливались в России. Во время же заграничных поездок модистки приобретали в первую очередь новые знания, знакомились с новинками сезона, изучали особенности кроя и отделки. Об этом они сообщали в своей рекламе. Москвичка София Латрель «внимательно изучила… все новые покрои и фасоны и с собой привезла богатую коллекцию самых моднейших выкроек», а также «искуснейшую модистку»379. Однако разовых поездок недостаточно, чтобы улавливать малейшие изменения во вкусах, и ремесленники не теряли связи с европейскими коллегами. Анна Якобсон сообщала: «Я имею теперь переписку с лучшими парижскими модистками и получаю последние фасоны и разные моды из первых рук»380. Одновременно для первой половины столетия характерна низкая мобильность русских мастериц, которая ограничивала их профессиональные возможности и не позволяла им свободно конкурировать с иностранными коллегами. Из газетных сводок об отъезжавших за границу видно, что туда отправлялись преимущественно лица иностранного происхождения, а из русских – дворяне, высокопоставленные чиновники и немногие купцы, состоявшие в 1-й и 2-й гильдиях, только в 1850-х годах стали изредка встречаться имена русских цеховых.