Чтение онлайн

Оч и Крис считали, что если я когда-нибудь научусь контролировать свой темперамент, то стану гонщиком, с которым нужно считаться. И в ожидании этого события со мной следует обращаться как можно осторожнее и бережнее. Они интуитивно понимали, что, если на меня кричать, я вообще могу уйти в себя или взбунтоваться. Поэтому они решили учить меня не спеша.

Есть вещи, которые лучше познаешь на собственном опыте, и Оч с Крисом решили дать мне такую воз можность. Поначалу я никогда не анализировал свои выступления. Я был исполнен самомнения: "Я самый сильный; никто не может тягаться со мной". Но, проиграв несколько гонок, я вынужден был задуматься, и однажды до меня дошло: "Минуточку! Если я самый сильный, то почему не выигрываю? "

Медленно, исподволь Оч и Крис передавали мне свои знания о характере различных гонок и о том, как каждая из них развивается в тактическом плане. "Бывают моменты, когда ты можешь, применить свою энергию на пользу делу, а бывают и такие, когда это пустая трата сил",- говорил Оч.

Я начал прислушиваться к другим гонщикам и позволял им сдерживать меня. В гостиницах я жил в одном номере с Шоном Иетсом и Стивом Бауэром, ветеранами велоспорта, которые имели на меня большое влияние. Они учили меня уму -разуму, помогали держаться обеими ногами на земле. Я же был сгустком живой неуправляемой энергии. От меня все отскакивало как от стенки, и, когда я говорил им: "Чего тут рассуждать? Поедем и надерем им задницу", они только закатывали глаза. Оч не только укрощал, но и просвещал меня. Мне было очень неуютно жить в Европе семь месяцев в году. Я скучал по безалкогольному пиву

"Shiner Воск", мексиканской кухне, горячим и сухим техасским полям, по своей остинской квартире, где над камином висел череп техасского длиннорогого быка, обшитый красной, белой и синей кожей, с одинокой звездой во лбу. Я скучал по красивым машинам, хорошим отелям, любимой еде. "Почему нам приходится жить в такой дыре?" - возмущался я. Но по сравнению с некоторыми из отелей, в которых мы останавливались, этот мотель показался бы верхом комфорта: на полу крошки, в постельном белье чьи-то волосы. Мясо мне казалось безвкусным, макароны недоваренными, кофе больше походил на ржавую воду. Так я узнал, что спортивные тяготы распространяются и на бытовой уровень. Но постепенно я акклиматизировался и жаловался на дискомфорт уже скорее по привычке и на потеху товарищам по команде. Когда мы подъезжали к очередной гостинице, все только и ждали, когда я начну жаловаться.

Вспоминая, каким я тогда был "зеленым" гонщиком и человеком, я испытываю смешанные чувства: неприязнь соседствует с некоторой долей симпатии. Под грубыми манерами, задиристостью и зловредностью прятался мой страх. Я боялся всего. Боялся поездов, аэропортов, дорог. Боялся телефонов, потому что не умел правильно набирать номер. Боялся меню, потому что не понимал, что в них написано.

Однажды во время обеда, устроенного Очем для заезжих японских бизнесменов, я особенно отличился. Оч попросил каждого из нас, гонщиков, представиться, назвав имя и страну. Когда подошла моя очередь, я встал и громогласно заявил: "Привет, я Лэнс из Техаса". Все попадали со стульев. Надо мной опять посмеялись.

Но жизнь в Европе все-таки обтесала меня - это было неизбежно. Я снял себе квартиру в Комо, на берегу озера, и был очарован этим туманным и пыльным городком, окруженным со всех сторон итальянскими Альпами. Оч был большой любитель вина и привил мне свой вкус, благодаря чему я научился понимать и ценить хорошую еду и хорошее вино. Я обнаружил в себе также способность к языкам и начал кое-как изъясняться на испанском, итальянском и французском, а при необходимости мог сказать пару слов на голландском. Я исследовал миланские магазины и узнал, что такое по-настоящему красивый костюм. Однажды я зашел в Дуомо - миланский собор,- и это в одно мгновение перевернуло все мое представление об искусстве. Меня ошеломили цвета и пропорции, серая неподвижность арок, теплое пергаментное сияние свечей, как будто парящие в воздухе мозаичные окна, красноречие скульптур.

Приближалось лето, и я мужал. Мои спортивные показатели стали выравниваться. "Все приходит в свое время",- говорил Оч. Так и получалось. Один американский спонсор, компания "Thrift Drugs", предложила выплатить премию в 1 миллион долларов тому, кто выиграет "Трипл краун" - серию, состоящую из трех престижных гонок на территории США. Я нацелился на эту победу. Все три гонки были очень разными: чтобы получить приз, я должен был выиграть тяжелую однодневную гонку в Питтсбурге, потом шестидневную гонку в Западной Виргинии и, наконец, открытый чемпионат США среди профессионалов, представлявший собой однодневную гонку на 250 километров | через Филадельфию. Выиграть все три состязания чрезвычайно трудно, и компания, предложившая приз, это хорошо понимала. Для этого нужно быть универсальным гонщиком: хорошим спринтером, мастером горных трасс и одновременно "дальнобойщиком". И главное, нужно стабильно показывать хорошие результаты - а как раз этого мне пока не хватало.

Об этой премии говорили все - и тут же добавляли, насколько невозможно ее получить. Но однажды вечером я разговаривал по телефону с матерью, и она спросила:

–  Какие шансы на победу?

–  Хорошие,- ответил я.

К июню месяцу я выиграл первые два этапа из трех, и пресса сходила с ума в ожидании чуда. Спонсоры уже трепетали, боясь, что придется раскошелиться. Мне оставалось выиграть лишь профессиональный чемпионат США в Филадельфии - но были 119 велосипедистов, исполненных намерения не дать мне этого сделать. Ажиотаж: был огромный; по оценкам, вдоль трассы выстроились полмиллиона болельщиков.

Накануне гонки я позвонил матери и попросил ее приехать в Филадельфию. Это означало потратить на перелеты туда и обратно почти 1000 долларов, но она отнеслась к этим расходам как к покупке лотерейного билета: если она не приедет, а я выиграю, она будет жалеть, что не присутствовала при этом.

Я решил, что на этот раз буду действовать с умом, а не лететь сломя голову. "Думай на протяжении всей гонки",- уговаривал я себя.

Большую часть дня я это и делал - проявлял благоразумие. Но когда до финиша осталось чуть больше 30 километров, я рванул. Я атаковал на самом трудном участке пути - крутом склоне горы Манаюнк - и довел себя до исступления. Не знаю, что произошло,- знаю лишь, что я поднялся в седле и бешено крутил педали с криком, длившимся целых пять секунд. Отрыв получился огромный. На предпоследнем круге я был уже достаточно далеко от преследователей, чтобы позволить себе послать матери воздушный поцелуй. Финишную линию я пересек с самым большим в истории гонки отрывом. Когда я спешился, меня окружил рой репортеров, но я пробился через них и устремился к матери. Мы обнялись, положив головы друг другу на плечо, -и расплакались.

Это стало началом фантастического летнего сезона. После Филадельфии я, всем на удивление, выиграл один из этапов "Тур де Франс" - опять же за счет очень позднего рывка. В конце 183-километрового этапа от Шалона-на-Марне до Вердена я едва не сокрушил ограничительные барьеры, когда резко рванул из пелотона за 50 метров до финиша. Победа в этапе "Тура" сама по себе является значительным достижением, а уж в 21 -летнем возрасте подобного успеха до меня не добивался никто.

Но чтобы вы поняли, насколько опытным велосипедистом надо быть, чтобы состязаться в "Туре", скажу, что через пару дней мне пришлось сойти с гонки, поскольку продолжать ее у меня не было сил. Я сошел после 12-го этапа, занимая 97е место, измученный гонкой и холодом. Альпы доконали меня; они были "слишком длинными и слишком холодными", как сказал я потом репортерам. Я финишировал с таким отставанием, что машина команды, не дождавшись меня, уже уехала в отель. Мне пришлось возвращаться в номер пешком, ведя | велосипед рядом. "Как будто этапа мне было недостаточно, пришлось еще подниматься в гору доЯ гостиницы",- заявил я журналистам. Я был еще 1 физически не вполне зрелый, чтобы успешно состязаться на тяжелейших горных этапах.

Временами мне еще приходилось бороться со своей несдержанностью. Какое-то время я ехал

"благоразумно", а потом срывался, не в силах сдержать себя. У меня просто в голове не укладывалось, как такое может быть, что для того, чтобы победить в гонке, сначала нужно ехать помедленнее. Мне потребовалось некоторое время, чтобы примириться с идеей о том, что быть терпеливым - это не значит быть слабым и что мыслить стратегически в гонке не значит выкладываться не на все сто.

За неделю до отправления на чемпионат мира я совершил ту же типичную для себя ошибку на чемпионате Цюриха и вымотал себя прежде, чем наступил критический момент гонки. Опять я не попал даже в двадцатку лучших. Оч тогда имел все основания излить на меня все свое раздражение; но вместо этого задержался на два дня в Цюрихе и, сев на велосипед, поехал на тренировку вместе со мной. Он был уверен, что я мог бы выиграть чемпионат мира в Осло - но только если буду благоразумен.

–  Единственное, что тебе нужно,- сказал он мне в ходе нашей совместной тренировки,- ждать. Просто ждать. Двух-трех последних кругов тебе для отрыва хватит. Дернись раньше - и ты потеряешь все шансы на победу. Но на этих последних кругах можешь атаковать в любое время, когда захочешь.

На чемпионате мира ординарных велосипедистов нет. Мне противостояли великие гонщики, находившиеся в пике своей формы, и главным фаворитом считался Мигель Индурайн, который незадолго перед этим одержал свою третью победу в «(Тур де Франс". Если я собрался победить, то должен был нарушить исторические традиции. Никто в 21 год мировым чемпионом в велоспорте еще не становился.