Чтение онлайн

Поняв, что прошлое города стало запретной темой, о которой нельзя даже вспоминать, Авинаш поехал в Грецию. Там он искал меня в трущобах, где поселились беженцы из Смирны, Айдына и внутренних территорий Малой Азии.

– Хорошо, что я знал, как тебя зовут и в каком районе ты жила, – сказал он, напоминая мне, видимо, о той нашей встрече на набережной. – Я шел не наугад. Очень скоро нашлись те, кто помнил тебя и твоего отца.

Трущобы в Афинах, Пирее, Палеон-Фалироне, Кастелле и их окрестностях росли, как грибы после дождя. Эти районы на окраинах населяли беженцы из нашего города. Свои жалкие хижины они собрали из битых кирпичей, деревянных ящиков, канистр и прочего мусора; стены затем покрасили в белый, а на крыши положили толь. Прямо посреди улиц текли нечистоты и сточные воды. В одном из таких районов, названном Неа-Смирна, люди обходились занавесками вместо дверей, зато у каждого во дворе в жестянках росли маленькие чахлые деревца. Кто-то выращивал базилик, кто-то – гвоздику. Воду все брали из общего колодца, но лишь небольшую часть оставляли для своих нужд, а остальной водой поливали цветы, травы и деревца, которые напоминали им о плодородных землях старой, покинутой ими Смирны. Сгоревшей Смирны.

Люди в Неа-Смирне встретили Авинаша радостными криками и крепкими объятиями.

Здесь, в отличие от измирцев, о Смирне помнили все и трепетно берегли в сердце воспоминания о городе, как хранят память о хорошем сне. Увидев Авинаша, мужчины в кофейне оставили игру в нарды, а женщины – и молодые, и пожилые – тут же выставили стулья перед дверями и принесли все угощения, что у них имелись.

Хотя после Великого пожара – так люди, бежавшие из Смирны, называли страшные события – прошло уже двадцать с лишним лет, некоторые все равно спрашивали Авинаша, когда им разрешат вернуться домой. Мужчины шепотом выпытывали у него: «Скажи, за какую партию нам проголосовать, чтобы нас вернули на родину?» Никто из них не мог смириться с тем, что свой родной город, утопавший в аромате роз и жасмина, они покинули навсегда и оставшуюся жизнь проведут в этих провонявших нечистотами трущобах.

Тут Авинаш замолчал, и я поняла, что ему известно и что-то, связанное со мной. Нет, не те его сумасшедшие бредни. А что-то, имеющее отношение к моей былой жизни и людям из тех времен. Я выпрямилась и открыла глаза. Внезапно свет в сумрачной башне изменился. Наконец Авинаш прошептал:

– В Неа-Смирне я нашел твоего отца.

Тут я его не поняла. Мой отец – какой из них? Лодочник Али из Чешме, который чинил Эдварду Томас-Куку привезенные из Англии автомобили и соблазнил Эдит, пока учил ее водить? Или бакалейщик Акис, которого я всю жизнь считала своим отцом? Но по словам этого выжившего из ума старика (как по мне, это было всего-навсего его предположение), моего настоящего отца Али убила банда Чакырджалы по приказу Джульетты Ламарк. А значит, Авинаш имел в виду Акиса. Мои губы задрожали.

– Нет, лично я с ним не встретился. Продрамакис скончался как раз в тот год, когда я туда приехал. Но я поговорил с его соседями. Прибыв в Грецию, он сначала поселился в Палеон-Фалироне, а после тоже переехал в Неа-Смирну. Там он и прожил до конца своих дней.

Теперь дрожь охватила все мое тело. Чтобы не свалиться с кровати, я вцепилась в железное изножье. Впервые за пятьдесят лет я получила хоть какую-то весточку о той жизни, которую я похоронила на кладбище в Дарагаче. Мой отец выжил и сумел перебраться в Грецию. Жил в одиночестве в трущобах и там же умер. А что же мама? Где была она все это время?

Авинаш, должно быть, прочитал этот вопрос в моих глазах и поник головой. Он начал раскачиваться в кресле. Его старческое тело ссохлось, и ноги не доставали до пола.

Встав с кровати, я подошла к креслу-качалке, взяла Авинаша за сморщенный подбородок и заставила посмотреть мне в лицо. Кресло на миг замерло. Из-за обвисшего подбородка Авинаш походил на лягушку; все, что осталось от того экзотического красавца, которого я встретила полвека назад у ресторана Кремера, – запах заморских пряностей, исходивший от его кожи.

Я посмотрела в его впалые глаза – мутные, цвета кофе с молоком. Раз уж он пришел поведать мне всю правду, пусть расскажет и о том, что случилось с моей матерью – не Эдит Ламарк, а той, которая меня растила и лелеяла с самого моего рождения, – Катиной Ягджиоглу.

– Соседи, с которыми я говорил в Неа-Смирне, сказали, что Катина… то есть твоя мать… к сожалению… – Желая избежать моего взгляда, он попытался было повернуть голову в сторону двери, ведущей к лестнице. Но я снова повернула к себе изборожденное морщинами лицо. Его взгляд застилала пелена смерти. – Твоя мать… к сожалению… она не выжила во время Великого пожара.

Я отпустила подбородок, и Авинаш рухнул обратно в кресло, которое тут же закачалось, отчего он испуганно схватился за подлокотники. Сбросив домашние тапочки, я легла на кровать и уставилась на балку, где так и висел обрывок шелкового пояса Сюмбюль. Над крышей прогудел еще один истребитель. Закрыв глаза, я думала об Акисе, который двадцать с лишним лет прожил в трущобах на окраине Афин, о Катине, погибшей в огне, о мечтах, разрушенных войнами, о своей юности. Не знаю почему, но я плакала не столько по матери, на долю которой выпала мучительная смерть, сколько по отцу, который умер на чужбине, в одиночестве, потеряв всех, кто был ему дорог.

Когда Авинаш вновь заговорил, на башню уже опустился вечер: комнату заливали красные закатные лучи, с моря дул ветерок. Те люди из Неа-Смирны в один голос утверждали, что дочь бакалейщика Акиса, как и ее мать, погибла в Смирне. Кто-то видел, как меня, в момент, когда я уже собиралась прыгнуть в воду, схватил турецкий офицер и усадил на свою лошадь. А после… после меня постигла та же участь, что и многих других девушек: меня изнасиловали за зданием таможни и перерезали горло.

Так рассказывали Авинашу.

Мало того, одна женщина, которая чудом выжила после того, как над ней надругались с десяток солдат, утверждала даже, что якобы была рядом со мной, когда мне резали глотку. Стоило мне подумать, что отец жил в своей картонной хижине один-одинешенек, воображая эти ужасы, как я снова заплакала.

Боже, разве кто заслуживает такой боли?

Услышав эти россказни, Авинаш вернулся в Измир. В Тилькилике он снял себе квартиру в старом доме, где спустя годы его тело обнаружат у камина. Он хотел умереть в городе, где встретил свою любовь и прожил лучшие годы своей жизни. Однако смерть забыла о нем, как и обо мне.

С того момента прошло четверть века. Авинаш все не умирал.

Всевышний не забирал его душу, ибо Вселенная ждала, когда случай приведет его ко мне. Так он мне сказал. Ну не сумасшедший ли? Однако последовавшие события показали, что он был все-таки прав, каким бы безумцем ни казался. На следующее утро после своего девяносто четвертого дня рождения Авинаш Пиллаи вышел из дома в Тилькилике и направился в кофейню у мечети Хатуние. В узком переулке он встретил цыганку Ясемин. Та, увидев его, ничуть не удивилась – наоборот, казалось, что его-то она и ждала в том безлюдном переулке за мечетью.

Ясемин сказала ему:

– А, наконец-то ты пришел, Авинаш. Ну, идем со мной.

Как я уже говорила, Авинаш в то время был уже дряхлым, высохшим стариком. Спина его скрючилась и напоминала ручку трости. Волосы все еще были длинными, но от прежних густых черных локонов остался лишь серебристый крысиный хвостик. Борода же теперь свисала до пояса. Сквозь рубаху можно было все ребра пересчитать. В районе, где он обитал, его наверняка все считали выжившим из ума старикашкой. Тем не менее, по его словам, он все еще ходил на музыкальные вечера в обитель дервишей. Я-то думала, они все были давно закрыты по приказу Мустафы Кемаля. Или та обитель продолжала действовать тайно, или бедняга Авинаш совсем спятил. Но даже если верить его словам, он шел вслед за Ясемин от мечети Хатуние до нашего особняка. А ведь Ясемин была отнюдь не моложе Авинаша, даже не знаю, как они дошли пешком.