Чтение онлайн

Туман белесой пеленой затянул улицу. Коев потуже запахнулся в короткий плащ. Ему показалось, что впереди маячит какая-то неясная фигура. Почудилось что-то знакомое в походке, в сгорбленной спине. Уж не Соломон ли? Коев прибавил шагу, догнал призрак… Оказалось, и впрямь Соломон. Коев обрадовался. Ведь какую бы ненависть он ни испытывал к этому дряхлому старику за его гнусное прошлое, тем не менее он чего-то ждал от него. Не могла эта хитрая лисица не знать, куда ведут тайные нити, с кем водился в те годы Шаламанов, кто был его агентом. Занимая писарскую должность, он, без сомнения, не только выдавал, скажем, разрешение на жительство и пограничные пропуска, но вел также и протоколы, составлял акты, получал и отправлял письма. У него хранились если не все, то по крайней мере значительная часть донесений тайных агентов…

— Дядя Соломон! — окликнул его Коев.

Соломон остановился, затравленно обернулся, в глазах застыл страх. «Кого он испугался?» — удивился Коев.

— Ты что, выслеживать меня вздумал? — воскликнул Соломон.

Коев огляделся.

— Кто — я?

— А то нет! На туман понадеялся. Иди лучше своей дорогой, не становись мне поперек. С такими людьми, как ты, нет у меня ничего общего.

Соломон пошел дальше, но Коев двинулся вслед за ним. Переулок, которым они шли, круто вел в гору. Задохнувшись, Соломон остановился и закурил.

— Отстань, Марин, — шепнул он. — После тебе кое-что скажу. А сейчас не приставай, оставь меня в покое… — И крикнул что есть мочи: — Прочь с моих глаз! Знать тебя не знаю!

Коев остолбенел. Бывший полицай тревожно взирался в туман, хотя ничто не выдавало присутствия живого существа. И вместе с тем тишина была настораживающей, какой-то тревожной. Соломон переминался с ноги на ногу и попыхивал сигаретой.

— Отвяжись, наконец! — снова выкрикнул старец, и не успел Коев опомниться, как он буквально растворился во мгле. Коев заглянул в боковой переулок, даже сделал несколько шагов, но никого не обнаружил. Ни звука, ни шороха, кругом мертвая тишина. Ему стало не по себе. А вдруг кто скрывается в этой сизой мгле? Коев стал взбираться по крутизне. За спиной послышались шаги. Он остановился, шаги тоже замерли. Послышался чей-то голос. Кто бы это мог быть? Он повернул обратно, пристально вглядываясь в темноту. Никого не было. Тогда Коев зашагал бодрее и, освободившись от страха, остановился, чтобы перевести дыхание. Некто невидимый тоже остановился. Сомнений больше не было. Черт знает что такое! — выругался Коев. Еще чего доброго, прихлопнут в темноте… Подумалось о Соломоне: кто же это на него страху нагнал? И куда он исчез, точно сквозь землю провалился? Как знать, что у него на уме, у бывшего полицая? О чем он собирался поведать? Вопросы, вытесняя друг друга, так и роились в голове, исчезая во мгле и снова наплывая — еще более мучительные и неразрешимые. Вспомнилось другое время… Тогда тоже не было видно ни зги, а ему поручили проводить одного подпольщика к тропке, ведущей в Остеново. Подпольщик, мужчина лет сорока мощного сложения, но с резко выступающими скулами, небось, жил впроголодь. Марин, не сдержавшись, спросил, не проголодался ли он? А тот ответил, что, конечно же голоден, но не привыкать, не время теперь про жратву думать… Неподалеку была пекарня их свояка Венко Карастоянова. Марин зашел к нему и попросил кусок хлеба. Пекарь отрезал ему полкаравая: ешь, мол, малый, на здоровье, хлебной карточки спрашивать не стану… Коев отдал хлеб спутнику, и они пошли дальше. Аппетитно пахло свежим караваем, словно бы воздух потеплел, и лицо мужчины осветилось улыбкой. Расстались они на развилке дорог. Покончив с хлебом, мужчина помахал на прощание рукой и исчез. А на обратном пути Коева настиг топот, тяжелый топот лошадей. Не успел он посторониться, как из-за его спины выскочило двое конных полицейских. «Куда это тебя несет в такой туман?» «Подружка тут у меня, — пробормотал застигнутый врасплох Коев. — К ней ходил…» «Смотри-ка какой шельмец! Пользуется удобной погодкой!» — расхохотался один из полицаев. Другой, однако, насупился и потребовал удостоверение личности. Марин показал. Полицейский выругался, приказав убираться подобру-поздорову. Мол, шляются тут всякие…

Сколько воды утекло с той поры?

Коев взбирался по крутому, вымощенному крупным булыжником взгорку, стараясь уловить хоть малейший звук. Однако ничто больше не нарушало тишины. «Вероятно, это было эхо моих шагов», — подумал он. Но тут же отбросил это предположение. Сомнений не оставалось — кто-то двигался следом, останавливаясь, как только остановится Коев. Кто бы мог его преследовать и с какой целью? Коев постарался прикинуть в уме, с кем он сталкивался со дня своего приезда. На одном только комбинате он встретил массу знакомых и незнакомых людей — бывших соседей, их успевших подрасти детей, женщин, здоровавшихся с ним за руку и сразу объяснявших, почему они это делают: одни знали его отца и мать, другие учились вместе с сестрой. Так разве в таком столпотворении разберешь, кто может выкрасть твой «дипломат», ходить за тобой по пятам, выслеживая? Ему припомнилось, что среди рабочих он видел и одного своего соседа, бывшего полицейского агента. Тот отсидел свой срок и устроился на комбинате маляром. Низенький, тощий человечек был непомерно труслив, даже руки не посмел подать… Этот отпадает, ни за какие блага он не посмеет своровать чемоданчик. Да и никто из этих простодушных, открытых рабочих не пойдет на подлость!.. Они взирали на него с нескрываемым любопытством, разговаривали непринужденно и по-дружески, без признаков неприязни. Не могли это быть и те, с кем он встречался в горсовете, в гостинице, с кем вместе обедал или ужинал, вел сердечные, доверительные разговоры… Так кто же тогда?

На холме туман будто поредел, а сквозь рыхлую пелену уже просматривались фасады белых корпусов. Тут и там мелькали балконы и окна, женщины снимали с веревок белье. Высоко в небе пролетела стая уток, и их замирающий крик еще долго звенел в тишине. Кря, кря! — перекликались они, боясь затеряться… «Ну и гусь же я, ничего не скажешь, — с иронией подумал о себе Коев. — Начитался криминальных историй, дурацкие сюжеты как осы роятся, даже самому смешно. Совсем распустил нюни…» Подбадривая себя, он зашагал прямо к военному складу.

Когда-то здесь располагалась гарнизонная пекарня. Коев отчетливо представлял себе широкие ворота, через которые вереницей выезжали военные повозки, грузовики с мешками хлеба. Ящиков тогда еще не было. Теплый хлеб издавал упоительный аромат, но сплюснутый в мешках, он слеживался, трескался, и солдатам доставался слежавшимся и отсыревшим. Двор пекарни в те времена скорее походил на базарную площадь. Въезжали и выезжали подводы, выпряженные лошади щипали скудную травку вдоль забора, суетились офицеры и дежурные, звучали команды, сыпалась брань. Интересно, отчего так ругались между собой старшие чины? Впрочем, нет, не между собой. Они почем зря костили солдат, обзывая их последними словами, пугая карцером… Со временем здание почти не изменилось, его только заново покрасили в желтый цвет, да выветрился запах душистого хлеба. Уже не скрипели фургоны, не тряслись повозки. Кругом было тихо, как в церкви. У двери, вытянувшись в струнку, стоял молоденький солдатик. Коев сказал, кого он разыскивает, солдатик кивнул головой в сторону караульного помещения, оттуда показалась рука и поманила его. Коев повторно объяснил цель своего прихода, окошечко захлопнулось, и вскоре во дворе послышался голос: «Товарищ майор, вас спрашивают». «Кто спрашивает?» «Гражданин какой-то». «Пусть подождет…» По голосу Коев узнал Доку, того самого Доку, что когда-то обучал его стрельбе.

Дока, или Димо Доков, как его, кстати, никто не называл, и в прошлом был военным. То ли фельдфебелем, то ли унтер-офицером, Коев никак не мог вспомнить, но наверняка знал, что в суровое лето сорок третьего, когда немцев погнали с русской земли, а болгарская полиция и жандармерия предпринимали отчаянные попытки задушить партизанское движение, запугать народ, выставляя для этого на площадях трупы замученных борцов за свободу, Дока с напарником из гарнизона погрузили в войсковой джип два пулемета, винтовки, бомбы, пистолеты и погнали машину по крутым тропам в горы. Сорвиголова, каких не сыщешь днем с огнем и в девяти селах окрест — так о нем отзывался Старый, он, тем не менее, проявил тогда редкостное здравомыслие, если учесть, что партизанский отряд остался почти без боеприпасов, и дело дошло до того, что местная партийная организация была вынуждена собирать патроны, винтовки и пистолеты. Даже Коеву не раз приходилось обходить надежных людей из близлежащих деревень с торбой, которую он так и не смог передать, и уже после Девятого вручил ее Пантере, пошутив, что лучше, мол, поздно, чем никогда. Пантера тогда рассмеялся, заверив, что пули еще потребуются… «Конечно, потребуются, — думал теперь Коев. — Поди, до скончания света будут нужны…»

После Великих событий Дока, живой и невредимый, вернулся в город, но почти сразу ушел на фронт, а после войны устроился на работу к военным, уже в новый гарнизон. Произвели его, разумеется, в офицеры. И так потянулись день за днем, до самой пенсии.

В дверях показался рослый мужчина в гражданском, не потерявший, однако, военной выправки. В аккуратном, хотя и потертом пиджаке, в офицерской рубашке и при галстуке, он посмотрел на Коева испытующе.

— Не может быть! — наконец вымолвил он. — Марин Коев собственной персоной!

— Так точно, товарищ майор! — отрапортовал журналист, сразу утонув в объятиях старого друга.

— Осел ты этакий! — кричал Дока. — Срам всякий потерял, сразу не дал о себе знать. Три дня мотаешься по городу с этой гражданской вороной Миленом, а сюда глаз не кажешь!

— Сам-то, небось, военным себя считаешь, а? Хоть бы уж молчал, крыса складская! Забился в эту дыру…

— Эх ты, невежа, — понизил голос Дока. — Соображать надо: склад складу рознь. Да наш ни в какое сравнение не идет с тем, что я когда-то очистил и дал деру… Тут, браток, такое водится…

— Будет, будет. Знаем мы вас — пустыми побасенками зубы заговариваете, а путного все равно от вас не добьешься. Кругом одни военные тайны. Ни тебе друга, ни тебе отца родного…

— Да так уж в нашем деле — ни кум, ни брат, ни сват не в счет. В мировых масштабах мыслим…

Как и в молодости, Дока продолжал мыслить «в мировых масштабах»: и конспирация «мировая», и винтовка «мировая», и акция «мировая».

— Ну, пошли, на сегодня хватит. Что поделаешь? Пенсионерская участь. Не вечно же в героях ходить…

В небольшом трактире у подножия холма народу почти не было. Одиноко потягивали пиво несколько завсегдатаев, официант в черном стоял, опершись на прилавок, ибо то, что приспособили под стойку бара, было прежде высоким прилавком, хотя теперь тут поблескивал вращающийся светильник, красовались цветными наклейками бутылки, сигареты. Да, нелегко было превратить прилавок в стойку модного бара…

— Позвал бы тебя домой, но там хоть шаром покати. Живу один, питаюсь в офицерской столовой.