Чтение онлайн

Минуты мелькают, как секунды...

– - Кончай свиданiе!
– - раздается оклик надзирателя, и людей силой начинают отрывать от окошек, от родных лиц, от слов любви и послeдняго привeта. Слова прощанiя сливаются в рыдающiй гул... Послeднiй взгляд...

Когда-то доведется увидeться всeм нам, каторжникам, с любимыми людьми, оставшимися на волe?..

Парадоксы "me slave"

Опять "Черный Ворон". Поздно вечером нас привозят на Николаевскiй вокзал и поочередно, между санками из конвоиров, проводят в арестанскiе вагоны. Сбоку от конвоиров видна стeна молчаливо стоящих людей. Это все -родные и друзья, с ранняго утра толпившiеся 285 у ворот тюрьмы и с трудом узнавшiе, на каком вокзалe будут "грузить этап".

Всe они молчаливо тeснятся за цeпью часовых и с жадностью вглядываются в каждаго арестанта, выходящаго из "Ворона".

Вот выхожу оттуда и я со своей сумкой и под наведенными стволами винтовок шагаю к новой тюрьмe на колесах.

Внезапно среди давящей тишины этого мрачнаго церемонiала из толпы раздается звонкiй и спокойный голос Ирины.

– - До свиданья, Боб, до свиданья!..

Опять волна радостной благодарности заливает мое сердце. Я вглядываюсь в толпу и в первых ея рядах вижу брата и Ирину с каким-то свертком на руках. Как неизмeримо цeнны эти послeднiе взгляды и послeднiя ободряющiя слова!..

Я хочу отвeтить, но сбоку уже раздаются понуканiя чекистов и меня почти вталкивают в вагон. Я уже исчезаю в дверях, когда до меня доносится громкiй голос брата:

– - Cheer up, Bobby!

Маленькое купэ. Двe полки вверху, двe внизу. В одной стeнe маленькое оконце с рeшеткой. Со стороны корридора купэ закрывается рeшетчатой дверью. Мeст -- 4, а нас уже 9.

Вагон окружен шумом и суматохой послeдних распоряжений. В темнотe не видно, кто мои спутники. Придавленные впечатлeнiями окружающаго, мы обмeниваемся односложными замeчанiями или молчим. Через полчаса суматоха стихает. Видимо, всe уже погружены. В купэ совсeм темно, и только через окно в корридорe льется свeт вокзальных фонарей.

Внезапно в корридорe звучат чьи-то тяжелые шаги, и хриплый начальническiй голос возглашает:

– - Эй, граждане, кто здeся моряк Солоневич?

Я торопливо отзываюсь.

У рeшетки выростает высокая фигура конвоира. В руках у него бeлый сверток, который он как-то странно неуклюже несет обeими руками. 286

– - На, гляди, эй, ты, папаша!
– - с благодушной насмeшливостью говорит он, подсовывая к рeшеткe сверток, откуда раздается чуть слышный писк.

"Сынишка!" вспыхивает у меня радостная догадка. И в самом дeлe, в одeялe, среди всяких оберток, шевелится что-то живое, что нельзя увидeть из-за рeшетки.

– - Товарищ, -- умоляюще говорю я.
– - Разрeшите открыть дверь. Дайте поглядeть, как слeдует. Это -- мой первенец. Родился, когда я еще на Лубянкe сидeл...

– - Ладно, ладно, -- добродушно ворчит "начальство", обдавая меня легким спиртным духом.
– - Чорт с тобой. Очень уж твоя баба упрашивала. Эй, Федосeев, открой тут.

Меня выпускают в корридор, и я наклоняюсь над сонной мордочкой своего сынишки. При тусклом свeтe фонарей я вижу, как он внимательно оглядывает меня своими спокойными глазенками, чмокает губами и покачивает головой, как бы укоризненно говоря:

"И как это тебя, батько, угороздило так влипнуть? А мнe, как видишь, вездe хорошо"...

– - Поглядeл -- ну и ладно. Давай, я понесу обратно. У меня в деревнe тоже, почитай такiе же остались, -- уже улыбаясь, говорит конвоир, сам немного растроганный этой сценой и своей добротой.

О, благословенное русское добродушiе, парадоксально совмeщающееся с крайностями стихiйной жестокости! Что было бы с несчастной Россiей, если бы сквозь стeну матерiалистическаго бездушiя, гнета и террора не прорывались бы вот такiе ростки чисто русской славянской доброты и мягкости!..

Вот и сейчас в привычной к виду страданiй, загрубeлой душe цeпного пса ГПУ все-таки каким-то чудом шевельнулся росток ласки и добра...

А еще через час этот самый чекист гдe-то рядом до полусмерти исколотил рукояткой револьвера за какую-то провинность маленькаго воришку, почти мальчика...

Туда, гдe нeт закона и жалости

Через двое суток мы были в Ленинградe и там в тюрьмe узнали, что весь наш этап направляется в Соловки... 287

Дрожь прошла по тeлу, при этом извeстiи и этом словe. Из многих десятков совeтских концентрацiонных лагерей Соловецкiй по праву мог считаться самым суровым, и его имя было овeяно страшной славой. Расположенный на островах Бeлаго моря, на линiи сeвернаго полярнаго круга, он был оторван не только от всeх законов страны, но, казалось, издeвался и над всeми законами человeчности. Нигдe не погибло столько жизней, нигдe не был сильнeе террор и откровеннeе произвол, нигдe не был болeе безпомощнeй заключенный, чeм на островe Соловки.

"Остров пыток и смерти" -- так назвали этот остров бeлые офицеры, бeжавшiе уже с материка заграницу в 1925 году, и это названiе не было поэтическим преувеличенiем...

Долг скаута

Двe недeли держали нас, москвичей, в Ленинградской тюрьмe, пока не составили новаго этапа. Этап -- это цeлый эшелон в 30-40 товарных вагонов, набитых арестованными, направляющимися в лагерь. Так сказать, "новое пополненiе" -- смeна каторги...

Среди этого новаго пополненiя оказалось нeсколько скаутов -- южан, ленинградцев, нижегородцев. Нeкоторых из них приходилось встрeчать на волe и раньше. И грустно, и одновременно радостно было пожать руку старым друзьям, исхудавшим, обросшим, грязным послe мeсяцев тюрьмы, но неизмeнно по старой скаутской традицiи находившим в себe силы бодро улыбнуться при встрeчe...

Вот, наконец, нас, громадную толпу заключенных, вывели на широкiй тюремный двор для погрузки в этап. По капризу списка я очутился в одной группe с ленинградским скаутом Димой, арестованным в Москвe, гдe он учился в какой-то художественной школe. Мы с ним встрeтились уже в Бутыркe и поэтому сразу составили "коммуну". Подeлились продовольственными запасами, оставшимися от полученной мной при отъeздe из Москвы передачи, и стали ждать вызова.

– - Знаешь что, Дима, -- предложил я.
– - Ты пока побудь около вещей, а я пойду погляжу -- может быть у 288 еще кого-нибудь из скаутов выужу в этой кашe. Вмeстe в один вагон, Бог даст, устроимся...

– - Так сказать, созданiе скаутской секцiи великаго интернацiонала совeтских каторжан, -- засмeялся Дима.
– - Вали, брат, ищи...

Я оставил свою сумку и нырнул в массу людей, согнанных сюда со всeх концов многострадальной русской земли.

Кого только нeт в этой многоликой толпe! Старики и дeти, рабочiе и крестьяне, безпризорники и профессора, священники и студенты, военные и воры, киргизы и иностранцы... Всeх их уравняло званiе "классоваго врага"...

Шум, крики. Гдe-то рядом идет обыск. Конвой отбирает у заключенных все, что ему вздумается. Развe можно жаловаться? Да и кому? Да и кто вeрит в то, что жалоба достигнет цeли, а не ухудшит и без того безправнаго положенiя совeтскаго каторжника?..

Испуганныя нервныя лица. Многiе и до сих пор не знают не только своей вины, но даже и своего приговора...

Не найдя никого из скаутов в этом этапe, я уже возвращался к Димe, когда до моего слуха донеслись какiе-то крики.

Подбeжав к шумящей группe, я увидал старика-священника и Диму, рвавших из рук высокаго оборванца какой-то мeшок.

Маленькiй сeдой священник умоляющим срывающимся голосом просил:

– - Оставьте... Вы же видите -- я старик. Это у меня послeднее... Я подeлюсь с вами...