Чтение онлайн

— Ты что, Захарушка? — спросил Ляпунов.

— Вести чёрные. Новая беда стряслась над Русской землёй.

— Что ты? Какая ещё беда?

— Царя не стало.

Ляпунов перекрестился. И десятский, и офеня стояли как вкопанные.

— Как! Что ты говоришь?

— Так, Прокушка. Басманов сам вести привёз. И митрополит Исидор с ним прибыл новогородской и весь синклит. Ко кресту пригонять ратных людей.

— Когда ж царя не стало?

— В саму неделю мироносиц. Здоров был, батюшка.

Он отвёл Ляпунова в сторону.

— Дело неладно. Сказывают, царь сам на себя руки наложил.

— Как?

— Зельем отравным. Кровью изошёл...

— Дивны дела... Дивны дела. Да и я тут узнал неисповедимое нечто. Рука Господня, десница Его тяжкая на Русь налегла. Ох, быть беде великой. Узнал я вон от этого...

— От офени-то?

В это время в главном стане послышался вестовой барабанный бой и глухой удар в колокол походной церкви. Мрачно застонал колокол. А в Кромах раздался торжественный звон.

— Чу!.. Ох, страшно... Господь идёт. Пропала матушка Русь... Плачь, земля Русская!

Офеня в палатке воеводы большого полка. Палатка напоминает собой обширную киргизскую кибитку или вежу и убрана очень богато — увешана коврами, шитыми убрусами, блестящим оружием и другими походными принадлежностями. Посредине палатки — раздвижной стол на складных ножках с разбросанными на нём свитками, столбцами и отдельными листами бумаги. В серебряной высокой вазе, в форме удлинённой дароносицы, мокнут десятки гусиных, лебединых и орлиных перьев. Массивная бронзовая итальянской работы чернильница изображает свернувшуюся на камне змею с открытой пастью. В пасти этой находятся чернила для подписания памятей, отписок, приказов, наказов, наград и смертных приговоров.

За столом на складных сиденьях сидят главные военачальники царских ратей: молодой Басманов, прославившийся защитой Новгород-Северска от Димитрия неведомого, князь Михайло Катырев-Ростовской, воевода в большом полку, князь Голицын, Василий Васильевич, и князь Михайло Фёдорович Кашин — в правой руке, боярин князь Андрей Андреевич Телятевский да князь Михайло Самсоньевич Туренин — в передовом полку, Замятия Иванович Сабуров да князь Лука Осипович Щербатов — в левой руке, тут же и князь Фёдор Иванович Мстиславский, и окольничий Иван Иванович Годунов, да начальные воеводы рязанского ополчения молодые братья Ляпуновы, Прокопий да Захарий.

Татарский облик Басманова с круглой головой и узкими хитрыми глазами под бархатными бровями, и открытые лица обоих Ляпуновых особенно выделяются из сонма воевод. Басманов смотрит очень молодым человеком, но только энергическое и серьёзное выражение лица как-то съедает его молодость.

Лицо князя Телятевского, толстое, красное, несмотря на свою некрасивость, заставляет вспомнить хорошенькое личико его дочки Оринушки, любимой подружки царевны Ксении, а глаза князя Катырева-Ростовского, заплывшие и потускневшие, никак не могут напомнить его бойкенькой, большеглазой «дурашки-дочушки», княжны Наташеньки, тоже любимицы царевны Ксении.

Офеня стоит перед столом и спокойно встряхивает своими русыми с проседью волосами, поминутно падающими на лоб. Всех этих князей-боярушек, окольничих-воеводушек он знавал и видывал — не впервое: у всех у них во палатушках бывал, иконушки княгинюшкам их да боярыням на золоту казну менивал, Не робкого десятку Ипатушка суздалец-иконник.

— Так ты стоишь на том, что он — не Гришка Отрепьев? — говорит Басманов.

— Отчего не стоять? Стою и стоять буду, как на вот этой на матушке на сырой земле, покуль в неё, матушку, не зароют, жёлтым песком глазыньки не прикроют.

— Он же и благоверного князя Александра Невского «дедушкой» назвал?

— Он же, батюшка боярин.

— Да, промахнулись, промахнулись святой патриарх Иев с покойничком царём — не на ту птицу кречета выпустили: не поймать теперево этого кречета-грамоту — по всей матушке Руси летает.

— А что ж он в Путивле делает? — вновь спрашивает он, немного помолчав и шепнув что-то на ухо князю Катыреву-Ростовскому.

— Царское дело делает: ратных людей обряжает, суды судит, с боярами да панами обедает, с попами разговоры говорит да изменников казнит — всё царское дело делает.

— Почто ж ты в Кромы попал?

— А к атаману Кореле, бояринушка.

— Чего ради?

— По знаемости по прежней: я у него на Дону гащивал, иконы то ж ему менивал, стряпке его — Дуней зовут. И в Кромах менял, да на стяг большой, на плате, Ягорья-Победоносца им написал: с этим стягом, сказывает Корело, и в Москву войду.

Воеводы переглянулись.

— А сказывай, что ты видел в Кромах, да говори без утайки, как на духу, — снова обращается к нему татарский облик Басманова.

— Что мне таить-то, князи-бояра? Мне и Корела-атаман, как отпущал из Кром, сказал: «Болтай, — гыт, — Ипатушка, сколько хоть, — всё из-под ногтя да со-под оплеки выглядывай, коли пытать с расспросу в московском войске станут: я-де не боюсь Москвы. Достань-ко, — гыт, — суслика али тарантула в его норе — так и меня-де с моими казаками не достать в норе толстобрюхим москалям».

Басманов лукаво улыбнулся и переглянулся с Ляпуновыми.

— Прав, вор-разбойник, — пояснил он. — Всю зиму вожжалось с ним войско царское, а и рать наша не махонькая, два сорока тысяч, поди, будет, а вот не достали ево, аспида, в норе тарантуловой.

Князь Катырев-Ростовский поморщился. Другие воеводы как-то досадливо крякнули.

— А поди сам попробуй, возьми его, — отрывисто сказал Катырев-Ростовский Басманову.

— В чём же его сила? — спросил этот последний офеню.

— А и бес его знает — простите, князи-бояра. Вся сила у него, дьявола, в башке. Уж и шельма же всесветная, я вам доложу. Нарыл это он нор сусликовых подо всем валом и подо всем, почитай, полем — город у него, у Ирода, там целый... Как крот под землёй ходит казак-собачий сын (офеня увлекался рассказом). Вы думаете, князи-бояра, трудно ему из-под земли выюркнуть вот в эту самую палатку? Да он, шельмин сын, может, слушает теперь, что я вам докладываю — вот тут под землёй сидит.

И офеня стукнул ногой в землю.

— Водил он однова меня в свои норы-то, со свечой ходили. Уж он кружил-кружил, уж он вился-вился, и вверх-то подымется, и внизу-то спустится, и вправо-то нора, и влево-то нора, и вверх нора, и вниз нора, — ах ты, Владычица, да и только! И спят-то они, собачьи дети, в норах, и тепло-то там у них, разбойников, — мороз, значит, не доходит. И варят там, и жарят — у вас же, князи-бояра, скотину воруют по ночам. И зелено вино у них там, и в зернь-то они, пёсьи сыны, играют, и с бабами по норам, как суслики, короводятся.

— Чево уж! — заметил окольничий Иван Годунов. — Сами мы не однова отсель видывали, как они, поганцы, блудниц-то этих да плясавиц на поругание нам выпускали на вал в чём мать родила, а те срамницы неподобное и неудобьсказуемое царскому воинству показывали.

Басманов только покачал головой. Ляпунов вспыхнул.

— Да, сказывают, и шатость в войске царёвом не однова замечена, — заметил он горячо. — Многие из воинских людей норовят это и здесь. Письма воровские из стана в город на стрелах пущают.