Чтение онлайн

— Пущали, это верно, — отвечал офеня.

— И зелье пищальное передавали казакам же, — добавил Ляпунов.

— И зелье передавали, бояринушка.

В это мгновение в палатке появилось новое лицо. За ним ещё и ещё — все духовные лица. Это был новгородский митрополит Исидор вместе с Басмановым присланный для приведения войска к присяге новому царю — Фёдору Борисовичу Годунову. И на Исидоре, и на его синклите лица не было: волнение, страх, неизвестность — всё это сказывалось в испуганных глазах, в беспокойных движениях.

Воеводы встали со своих мест и поклонились святителю.

— Что случилось, святой отец? — тревожно спросил Басманов.

— Шатаются рати... Шатость велия в войске, креста не целуют, — дрожащим голосом говорил митрополит.

— Где же? Чьи полки, отче?

— Все кричат, все мятутся.

— Что ж говорят они?

— Не хотим-де служить Борисову роду, не целуем-де креста Годуновым. Токмо немцы одни не пошатнулись — хотим-де служить и прямить законному наследнику. И как только капитан их, Розен, поцеловал крест, так и все немцы тако ж поцеловали.

Басманов и прочие воеводы торопливо вышли из палатки. Ляпуновы бросились к своим ополчениям — к рязанцам. Они застали их в волнении. Гул в рядах стоял невообразимый.

— Братцы! Православные! — громко, высокими грудными нотами начал Прокопий, и ряды смолкли, надвинувшись ближе к своему любимому дружиннику. — Братцы! Вспомните своих жён и детей! Не забывайте, православные, и обо всей Русской земле. Беда висит над ней вот уже десять лет. И над вами эта беда, братцы, и над вашими семьями. Что вы ни посеете — это не ваше, что ни сожнёте — в подушное идёт, а вы голодаете. Некому было пожалеть вас — никому не жаль было Русской земли. А всё оттого, что на Руси правда пропала — нашу правду украли. На Москве царь Борис сел неправдой — и с того вся беда пошла, и с той поры Русская земля осиротела. Но Бог не хотел нашей гибели: когда Борис хотел сесть на Москве, он велел извести законного царя — царевича Димитрия. Бог спас царевича. Он идёт добывать Москву — свою отчину и дедину, и нас вместе с ней. Станем же, братцы, за правду, за святую Русь да за истинного царя-батюшку. Хотите ли, братцы, служить и прямить царевичу Димитрию?

— Хотим! Димитрия-царевича хотим! — заколыхались ряды.

Голоса рязанцев увлекли и других. Послышались согласные крики и в других ополчениях, стоявших под Кромами.

— Царевича Димитрия! Ему прямить хотим! — волновались тульские ратники.

— Ломайте крест годуновский, братцы! — гудут каширинцы. — Целуем крест тому, кому Ляпунов да рязанцы целуют.

Гул перешёл к алексинцам. Попятились и все остальные.

Вдруг увидели, что стрельцы ведут какого-то парня, который, по-видимому, был перехвачен недалеко от стана. «Языка ведут! Языка ведут!» — послышались голоса. Пленного повели прямо к Басманову, потому что стрельцы, обыскивая его, нашли за онучами письмо, адресованное в Кромы. Сначала парень показывал, что идёт из соседнего села в Кромы к своим родичам, но потом стал путаться... Басманов видел, что тут что-то кроется, и велел созвать немедленно думу воеводскую в своей палатке. Пришли воеводы, и Басманов только при них вскрыл письмо.

«Мы, — громко читал Басманов, — Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, посылаем вам, нашим верным кромчанам, по вашему челобитью, две тысячи польских ратных людей и восемь тысяч российского воинства в подмогу, дабы вам, верным кромчанам, за нас, государя вашего, крепко стояти и нашу царскую честь оберегати, сами ж мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, не идём к вам того для, что поджидаем сорок тысяч польских жолнеров с воеводою Жолковским, и как они к нам прибудут, то и мы к вам будем непомедля. Вы же, призвав Бога на помощь, не токмо отгромите воров и изменников нашего царского величества от своего богоспасаемого града Кром, но и вконец их посрамите и в полон поймите. И за то мы, Димитрий Иванович, царь и великий князь всея Русии, будем вас, верных кромчан, жаловати нашим великим царским жалованием, какового у вас и в мысли не бывало».

Глубокое молчание. Воеводы испуганно глядят то друг на друга, то на парня. Парень стоит-переминается, теребя в руках своих полстяной шлык. Одна нога, за онучей которой найдено было предательское письмо, разута, онуча и лапоть заткнуты за пояс.

— Как тебя зовут? — спросил, наконец, опомнившись, Басманов.

— Меня-то? Кузьмой.

— А чьих ты?

— Чьих? Гостиной сотни купца Орефина кабальной холоп.

— А кто дал тебе это письмо?

— На Путивле осударевы бояра: «Отнеси-де в Кромы по крестному целованию тайно». А привезли меня осударевы ратные люди, что идут в Кромы.

— А далеко они?

— В одном перегоне, ваша милость, — коней попасают.

Услыхав это, Басманов тотчас же приказывает окольничему Ивану Годунову гнать с передовым татарским полком в разъезд, на переем...

— Да чтобы языков изловили, а изловив, пришли их ко мне без мотчания, — добавил он, посылая Годунова.

Годунов удалился немедленно. Кузьму также приказано было увести за приставы.

Первым заговорил Ляпунов Прокопий.

— Чего же нам ещё ждать, бояре? — сказал он. — Видимо, Божья помощь не с нами, а с ним: не мы растём в силе, а он растёт, мы же малимся. Чего ж ещё мешкать-то? Али мало крови русской пролито? Али хотим мы, чтоб нам поляки да латинцы дали царя? А к тому идёт.

Бояре молчали. Только из стана доносились бурные крики:

— «Долой татарское отродье! К бесу свиное ухо!» — Димитрия Ивановича! Царевича Димитрия!.. Долой воевод! Сами пойдём...

— Слышите? — пояснил Ляпунов. — Это Божья воля.

— Божья, Божья, — невольно согласился и Басманов. — Видимое дело — сам Бог ему пособляет. Вот сколько мы ни боремся с ним, как ни бьёмся изо всех сил, а всё ничего не поделаем: он сокрушает нашу силу, и все наши начинания разрушает и ни во что ставит... Видимое дело — он истинный Димитрий, наш законный государь. Коли б он был простой человек, вор Гришка Отрепьев, как мы до сямест думали, так Бог бы ему не помогал. Да и Гришка-то у него налицо.

— Гришка в Путивле — его там видели те, кои его прежде знавывали, — пояснил Ляпунов.

— Истинно так, — продолжал Басманов. — Да и как простому человеку на мысль придёт, чтобы на такое великое дело отважиться! Вот же сами видим, что в полках у нас шатость, смятение...

А извне снова доносились крики:

— На осину борисовцев, на осину воевод!..

— Тула ему отдалась!..

— Орёл крест целовал Димитрию!..

— Слышите, бояре? — снова говорил Басманов. — Медведь выходит из берлоги. Русская земля встаёт, город за городом, земля за землёй передаются ему. А тут литовский король помочь ему посылает. Не безумен же король — видит, что истинному царю помогает. И что ж мы поделаем? Придут польские рати, учнут биться с нами, а наши не захотят... Всё Российское царство приложится к Димитрию, и как мы ни бейся, а беды не избудем, — покоримся ему. И тогда мы будем у него последними и останемся в бесчестии, а то и в жестокой опале и казни. Так уж, по-моему, бояре, чем нам неволей и силком идти к нему, лучше теперь, пока время, покоримся ему по доброй воле и будем у него в чести.

Карьерист и практик Басманов, воспитавшийся в гнусной школе батюшки-опричника, понимал «честь» по-боярски. Боярам это понравилось — и они стали колебаться. Один Ляпунов резко заметил:

— Не в том, бояре, честь, чтобы поближе к царю сесть, а в том, чтобы землю Российскую соблюсти и крови напрасно не проливать.

«Идут! Идут!» — послышались голоса в стане. «Полякам бижал! Царевичам посылал! Гайда! Видиму-невидиму!» — кричали татары.

Это воротился Годунов.

— Как? Что?

— Идут польские рати! Мои татары видели! Видимо-невидимо! — запыхавшись и дрожа, бормотал Годунов Иван, вбегая в палатку. Он был не из храбрых...

Прошло несколько дней. Московские рати всё ещё стоят под Кромами. Но что это за необыкновенное движение и в московском стане, и в Кромах, хотя ещё очень рано — около четырёх часов утра? Или назначен приступ, последний штурм, чтобы задушить Корелу и его атаманов-молодцов в тарантуловых норах? Майское солнце, только что выглянув из-за горизонта, золотом брызжет и на московские стяги с иконами и хоругвями, и на белые, почерневшие от времени шатры, на заржавленные бердыши стрельцов, и на казацкие пики, торчащие на кромском валу. Там и Корела в кивере набекрень, и Треня, у которого и ус один, и красный верх шапки обожжены порохом.