Чтение онлайн

— Хей, Лейла, ты все еще боишься меня? Не бойся...— Кеймир широко улыбнулся, снял кушак и, развернув его, достал ожерелье. — Подойди сюда, — позвал он девушку...

При виде своего ожерелья Лейла вся преобразилась, глаза ее заблестели. Она несмело приблизилась к пальва-ну и, мельком взглянув ему в глаза, опустила голову. Кеймир неторопливо надел на шею девушки длинную нить искрящихся бусинок, приподнял подбородок девушки и ласково заглянул ей в глаза. Лейла улыбнулась. В больших черных глазах девушки заискрились слезинки. Кеймир поднял девушку на руки, прижал ее к своей могучей груди, опустился на колени и зашептал сладостные слова...

Мать вернулась к вечеру. Привезла чувал муки, каурмы и готового чурека. Ужинали все вместе. Впервые старуха, да и сам Кеймир видели Лейлу веселой. На щеках у нее горел румянец, а глаза сияли счастьем. Мать хорошо понимала, что в ее отсутствие произошло что-то важное: в кибитке поселился добрый джин. Старуха глядела на девушку, на довольного сына и говорила:

— Бог даст, отдадим ковры, возьмем с десяток овец, верблюда возьмем и будем жить не хуже других...

— А на чем же спать будем, если отдадим ковры? — удивилась Лейла.

— На кошмах, доченька... Если ковры оставим себе— без мяса, без хлеба будем.

— А может, ковры оставить, а вот это продать? — спросила Лейла и указала пальцем на свое ожерелье.

— Дитя ты, доченька, — сказала с покровительственной улыбкой старуха-мать. — Кому нужны эти стекляшки? Да и сколько за них дадут?

Лейла недоуменно взглянула на Кеймира. Тот пожал плечами, сказал:

— Ай, не мужское дело заниматься этим... Мне на женских украшениях не везет...

— Ожерелье твое — игрушка, доченька... Носи его, — стала успокаивать девушку старуха...

— Игрушка?!— воскликнула и улыбнулась Лейла. Тотчас она отыскала среди бусинок самую яркую — небесного цвета, с угловатыми боками — и сказала гордо: — Вот за этот бриллиант мой отец отдал отару овец и десять самых лучших коней из нашей конюшни. А вы говорите игрушка!

Старуха удивленно стала разглядывать Лейлу, а Кеймир рассмеялся, да так весело, что никак не мог остановиться. Ему нравилась наивность девушки. Лейла смотрела то на мать, то на Кеймира и слабо улыбалась. Наконец, пальван перестал смеяться, сказал душевно:

— Самый лучший бриллиант — это ты сама, Лейла. — И он ласково обняв, привлек ее к себе...

В ту страшную ночь, когда в дом ворвались аламанщи-ки, опустошили комнаты, побили посуду, керамику, окна, надругались над Ширин-Тадж-ханум в ее же собственной постели, она долго всхлипывала и никак не могла унять нервную дрожь. Наконец, она тяжело поднялась. Прикрывая голые бедра разодранным платьем, направилась вниз, безвольно опираясь на перила.

Внизу тоже было все переворочено. Ковров, в которых утопала гостиная, как не бывало. По оголенному полу, в неярком свете настенной свечи, бегали тараканы. Ширин-Тадж-ханум успела подумать, откуда взялись тараканы — никогда же они в доме не водились? И тотчас отбросила глупейшие мысли и позвала:

— Лейла! Светик мой, Лейла!

Никто не отозвался. Ни дочь, ни прислуга.

Ширин-Тадж-ханум бросилась в комнату дочери и обомлела. Комната была пуста: ни дочери, ни ковров, ни драгоценностей. Страшная догадка, что Лейла никогда уже не вернется, ее похитили аламанщики, сразила Ширин-Тадж-ханум. Как безумная, она стала перебрасывать постель с места на место, ища дочь. Приговаривала, неуклюже взмахивая руками:

— Лейла, джейранчик мой... Птичка моя... Лейла-джан...

И вдруг с визгом выскочила из комнаты во двор, затем — в ворота и — на дорогу. Панический вопль жены Гамза-хана разнесся по всему селу. Не переставая взвывать, она хватала за руки бегущих сельчан, тоже напуганных, ошеломленных внезапным нападением туркмен, тоже потерявших и дочерей, и сыновей, и все, что было в доме. Люди отмахивались от нее. Одни взывали, чтобы все поскорее садились на лошадей и скакали за аламанщиками вслед, другие толпились вокруг горящих домов. Разбойники специально облили их нефтью из бурдюков и подожгли, чтобы побольше наделать страху.

Разгрому и огню был предандом Мир-Садыка. Самого хозяина беда обошла: накануне он вместе с братом и туркменами Гургена отплыл в Астрахань. Единственный слуга, оставшийся в доме, теперь метался с кожаным ведром от водопада к пылающей веранде; выплескивал воду и бежал опять за водой. Никто ему не мог помочь...

Рядом горела конюшня Гамза-хана. Конюх с хозяином и еще двое-трое слуг, прибежавших на зов, поспешно выводили лошадей. Кони ржали, сверкая испуганными глазами. Благо, конюшня стояла далеко от дома. Будь она чуть ближе, огонь перенесся бы на деревянный айван и другие летние постройки.

В суматохе Ширин-Тадж-ханум отыскала мужа, схватила его за руки:

— Лейла... Лейла, — повторяла она и тащила Гамза-хана за собой.

Перепуганный и разъяренный, он вырывался из рук женщины и лез к горящей конюшне. Наконец, до его сознания дошло, что у него похитили дочь. Хозяин вскрикнул, выругался и побежал в дом...

Он так же нелепо, как и его жена, перекладывал с места на место постель в комнате дочери. Он был бледен и не мог произнести ни слова. Он лег на пол и стал заглядывать под кушетку, шаря по полу рукой, опять вскочил на ноги и начал ощупывать подоконник, прикроватный шкафчик, — растопырил дверцу, заглянул туда.

Ширин-Тадж-ханум поняла, что Гамза-хан потерял рассудок. Поднеся кулачки к губам и закусив уголок сари, она с ужасом смотрела на мужа. Но Ширин-Тадж-ханум ошиблась: не рехнулся он. Гамза-хан вдруг тяжело вздохнул и, повернувшись, подскочил к ней.

— Значит, и ожерелье с алмазом унесли, да! Унесли — тебя спрашиваю?

Ширин-Тадж-ханум не могла ничего ответить. И хан, взглянув на разодранное сари жены, плюнул и выскочил из дочерней комнаты, оставив жену одну...

Весь следующий день ноукентцы не могли прийти в себя от столь дерзкого нападения туркмен. Сгорело восемь жилых домов, несколько хлевов и конюшен. И добро вытащено, в основном, из богатых домов — будто аламанщики заранее знали, к кому лезть за добычей.

В последующие два-три дня ноукентский мулла в мечети призывал селян к мести и накликал страшные муки на голову злодеев. В эти же дни хоронили убитых. Гамза-хан собирал вокруг себя всех умеющих держать в руках саблю и сидеть в седле. Хан снаряжал отряд, дабы налететь на берега туркменских рек и покарать иомудов.

Хоронили, плакали, стонали от ран, падали на колени и призывали на помощь аллаха не только в Ноукенте. Туркмены подвергли разграблению пять крупных селений в заливе. Опомнившись, персияне съезжались на большую дорогу, ведущую в Астрабад, чтобы ехать к Мехти-Кули-ха-ну, взять у него сарбазов и воздать по заслугам аламан-щикам.