Чтение онлайн

Плачем в материнской утробе ты стяжала себе славу прорицательницы. От тебя ждали, что ты станешь предсказывать будущее, что ты станешь предостерегать людей от грядущих напастей. Незадачливая Сивилла! Ты никогда не могла угадать, в каком настроении моя старая тетка Сагрария. Ты подходила к ней, чтобы приласкаться, и непременно попадала под горячую руку. Тебе доставалось от нес чаще, чем мне, и теперь мне кажется, что ты всеми правдами и неправдами старалась избавить от наказания меня, своего любимчика, что ты принимала на себя удары, которые предназначались мне.

А делала ты это потому, что у тебя была необыкновенно добрая душа, и потому, что ты любила меня, как говорят в наших краях, всем нутром, о отрада моего детства, светлая память минувших дней!

Я научился у тебя многому — можно сказать, что ты научила меня жить.

Всем, что я умею, я обязан тебе, скромная моя учительница.

Ты научила меня держаться на воде, сильными взмахами рук выплывать из омутов и водоворотов. Ты научила меня лазить по раскидистым деревьям и доставать плоды с самых высоких веток.

Ты научила меня быстро вскакивать на гладкий круп коня. Ты научила меня разорять осиные гнезда и муравьиные кучи, убегать от злых собак и дразнить диких быков. Ты научила меня различать лесные шорохи. Ты научила меня подражать голосам разбушевавшихся стихий; благодаря тебе я узнал, что все, что есть в природе с виду безгласного и молчаливого, на самом деле всегда, всегда говорит, и страдает, и наслаждается совершенно так же, как люди и животные. Ты помогла мне лучше понять жизнь. И с тобой я познал радость чистого поцелуя.

Твои невинные детские поцелуи скрашивали мою горькую жизнь забитого сироты, придавленного железной пятой моей тетки Саграрии.

Когда мне пришло время учиться, тетя Сагрария решила переехать в Гуаякиль. Сердобольной сеньоре хотелось развернуть свою опекунскую деятельность. Жизнь в портовом городе открывала перед ней широкие возможности для того, чтобы растрачивать доставшееся мне от отца скудное наследство, которым она распоряжалась. Мое обучение должно было служить оправданием для ее расходов — расходов на шелковые шали, на лаковые туфли, на батистовые нижние юбки, на заупокойные мессы и панихиды.

Мы с тобой плакали, когда уезжали из нашего городка. Меня хоть немного радовало предстоящее путешествие на пароходе. А тебя не утешало и это. Как сейчас, вижу тебя в момент отплытия: в одной руке ты держала узелок с вещами, в другой — клетку с говорящим попугаем. Слезы текли у тебя по лицу, и глаза твои опухли. Когда моя тетка это заметила, она назвала тебя дурой, а потом начала драть тебя за ухо и драла до тех пор, пока ты не попросила у нее прощения.

За всю дорогу мы с тобой не перебросились ни единым словом.

В Гуаякиле наша жизнь стала совсем невыносимой. Это был наш крестный путь, наша голгофа, слишком поздно превратившаяся для каждого из нас в гору Фавор [19] .

Тетка Сагрария не давала нам житья. Иной раз нам даже казалось, что она сошла с ума. Она била нас плеткой. Оставляла без обеда. Ставила па колени на мелкие камни и заставляла читать молитвы. Не разрешала нам ложиться в постель, требовала, чтобы мы всю ночь сидели, сонные и голодные. Заставляла нас часами качать ее в гамаке; она же в это время перебирала четки или читала толстые романы.

Особенно она злобствовала в те дни, когда к ней не приходил сеньор Фернандес.

Этот сеньор Фернандес стал близким другом моей тетки вскоре после того, как мы переехали в Гуаякиль. Навещал он ее очень часто.

Впоследствии я понял, что он был ее любовником и жил за ее счет.

Сеньору Фернандесу, невысокому, плотному мужчине с усами a la кайзер Вильгельм II, было лет сорок. Говорил он писклявым голосом. От него пахло потом и одеколоном «Флорида».

Меня он совершенно не выносил, называл не иначе, как «неразумным скотом», и давал подзатыльники. Разумеется, он видел во мне помеху своему обеспеченному будущему — я мешал ему и тетке полновластно распоряжаться деньгами моего покойного отца. Я убежден, что он был бы счастлив, если бы меня задавил автомобиль или если бы я умер от чумы.

А с тебя, Каталина, сеньор Фернандес не спускал глаз.

Таким образом, он мучил нас обоих по-разному.

Чтобы угодить ему, тетка Сагрария стала обращаться со мной еще хуже. Тебя же она возненавидела пуще прежнего, ибо видела в тебе соперницу. И мы расплачивались за это своими боками.

Тетке Саграрии не давала покоя твоя высокая девственная грудь, трепетавшая под блузкой.

— Эта девка нарочно выставляет свои груди, чтобы привлекать мужчин. Бесстыдница! — говорила тетка Сагрария.

И она заставляла тебя затягивать грудь, как это делают кормящие матери.

Затем она объявила войну твоим округлым, упругим бедрам, которые покачивались, когда ты шла своей легкой походкой — походкой молодого зверька. Она шила тебе широкие платья всегда одного и того же синего цвета, они были похожи на купальные халаты, которые носили женщины в прошлом веке. Но обаяние твоей свежести и жизнерадостности, яркость твоих красок, которую можно было сравнить только с яркостью утренней зари, тетка Сагрария не могла упрятать. Эта свежесть, эта яркость проступали неожиданно — то в распустившемся локоне, то в задумчивом взоре, то в смехе, то в порывистом движении.

Впрочем, тетку Саграрию можно и пожалеть. Должно быть, она очень страдала оттого, что не могла победить тебя.

Однажды случилась беда: тетка Сагрария увидела, как сеньор Фернандес обнимал тебя в углу гостиной, ты же старалась высвободиться из его объятий.

На него она не рассердилась. Весь ее гнев вылился на тебя.

— Развратница! Ну и развратница! Да к тому же еще и неблагодарная! Так-то ты отблагодарила меня за то добро, которое я тебе сделала, за то, что я тебя, бездомную, приютила? Ах, какой ужас! Боже мой, какой ужас!

Если бы я тогда мог хоть что-нибудь понять, я, конечно, посочувствовал бы страшному горю ревнивой старухи. Но в то время я не способен был что-либо разглядеть в бездне, где бушуют человеческие страсти, и я ничего не понял. Ты извивалась под ударами. Потом ты легла на спину и затихла. Ты была похожа на маленькую покойницу, и я заплакал, решив, что потерял тебя навсегда.

Тетка Сагрария заперлась в своей спальне. Вскоре я услышал, что она тоже плачет. Рыдания душили ее.