Чтение онлайн

Меня рассказали, что дисциплина у гезов жесткая. Устав им написал сам Вильгельм, князь Оранский. Кто не умеет воевать, тот пишет уставы. Каждый гёз обязан был убить труса, если таковым вдруг окажется его товарищ. За сон на вахте в первый раз выпорют. Во второй раз еще и три раза скинут в воду с мачты. В третий накинут на шею петлю и поволокут за лодкой к берегу, где и оставят живого или мертвого. Кто поднимет оружие на своего, этим оружием его руку пригвоздят к мачте. Само собой, наказывали за богохульство, но меру избирал капитан, а не пастор. Иначе не с кем будет идти в бой. Зато первому ступившему на борт вражеского корабля полагалась двойная доля из добычи. Если учесть, что первый редко доживал до раздела добычи, князь Оранский — неглупый человек. Самое забавное, что в морские гезы запрещено было зачислять пиратов. Поскольку я захватывал турецкие корабли, пиратом, видимо, не считаюсь.

Флот адмирала Вильяма ван дер Марка состоял из двух гукеров и примерно трех десятков разнокалиберных буйсов. Первым делом я осмотрел гукеры, показал, где на них надо будет установить «вороны». Решил использовать старое изобретение римлян. Буйсы были слишком малы для такого изобретения. Я отобрал самые большие буйсы с палубами, на которых стояло по два-три фальконета калибром один-три фунта. Всего одиннадцать, чтобы количество паев равнялось двадцати, легче было делить добычу. Остальные посоветовал оставить в Сэндвиче, распределив пушки и матросов на отобранные суда. И одиннадцать, в общем-то, слишком много, только мешать будут друг другу, но надо было показать ребятам, как захватываются большие корабли. Продемонстрировал им маленький якорь-кошку с концом с мусингами и начертил схему деревянного трапа с железными крючьями сверху, чтобы зацеплять за фальшборт, и упорами, чтобы не прижимался в борту судна. На каждом буйсе должен быть два трапа и три-четыре якоря-кошки, а на гукерах — вдвое больше и того, и другого плюс один «ворон». Когда все приготовят, пусть позовут меня. Я буду в Сэндвиче оборудовать свою шхуну. Тогда и займемся тренировками.

Меня выслушали внимательно. Никто не перебивал, не возражал, не пытался внести коррективы. Может быть, Дирк ван Треслонг присочинил, рассказывая о моих подвигах; может быть, подействовала моя уверенность; может быть, почувствовали, что имеют дело с профессионалом. Мне пообещали, что через несколько дней все будет готово, и отвезли на шлюпке в город. После того, как у меня появились деньги в таком количестве, при котором перестаешь бояться завтрашнего дня, мне все больше нравилось проводить время в кругу семьи. Старею, наверное. Пора бы к концу, какая там у меня по счету жизнь?

Дует западный ветер силой баллов пять или чуть меньше. Небо сплошь покрыто высокими серыми облаками, которые нехотя плывут на восток. Джекасс только под главными парусами, чтобы не отстали другие корабли эскадры, идет курсом галфвинд правого галса. Следом за ним — оба гукера и одиннадцать буйсов. Им приказано держать мачты шхуны в створе, то есть, следовать строем кильватер. Пусть учатся держать строй. Зачем это надо — скоро узнают.

Справа от нас курсом полный бакштаг идет трехмачтовый испанский галеон длиной метров сорок, шириной — десять и водоизмещением около тысячи тонн. Вообще-то, испанцы называют такие суда нао (корабль). Галеонами их обзывают англичане, причем только испанские корабли такого типа. Для своих у них другие названия и сразу несколько. Самые распространённые — большой военный и большой купеческий корабль. Под бушпритом у галеона парус-блинд, на фоке и гроте прямые главные паруса и марселя, на бизани — латинский. Носовая надстройка ниже, чем у каракк, но все еще немалая, а кормовая — такая же высокая и сужающаяся кверху. В кормовой надстройке находятся каюты капитана, офицеров и знатных пассажиров, ради комфорта которых стоит немного пожертвовать остойчивостью и управляемостью корабля. Две орудийные палубы. На левом борту на нижней палубе — гондеке — восемь портов, на верхней — опердеке — семь и еще три в кормовой надстройке. Итого на корабле их тридцать шесть. Плюс фальконеты и тяжелые мушкеты. Экипаж на таких судах не меньше сотни человек. Мои матросы утверждают, что такие галеоны обычно ходят в Вест-Индию. Вчера мы видели караван из дюжины галеонов. Напасть не рискнули. Гёзы даже не порывались сделать это. Недавнее поражение кое-чему их научило. Наверное, этот отстал. Сейчас узнаем, на свою беду или на нашу.

Я в очередной раз беру пеленг на галеон. Пеленг не меняется — идем на сближение вплотную. На галеоне пока не заметно суеты. Мы ведь идем не на них, а в сторону устья Шельды, как и они, только с севера. Наверное, считают, что мы пересечем их курс по носу, а если не успеем, то уступим дорогу. Экипаж джекасса, облаченный в доспехи, у кого они есть, и вооруженный, переводит взгляд с галеона на меня и обратно. Может быть, в душе тайно надеются, что я дам отбой, изменю курс. Рядом со мной стоят Ян ван Баерле и Дирк ван Треслонг. Оба в трофейных испанских шлемах-морионах и кирасах. У юношей глаза горят огнем. Они уверены, что победа будет за нами. Самоуверенность обратно пропорциональна возрасту. Клинические случаи не в счет. На мне тоже надета кираса, но шлем пока висит на утке для крепления гика-шкота. И то, и другое получил в дар от барона Люме. Надел их на всякий случай. Скорее всего, в абордаже нам участвовать не придется, но кроме меня никто на джекассе не знает об этом.

Испанцы осознали свою ошибку, когда между кораблями осталось с полмили. На палубе галеона забегали члены экипажа. На второй палубе ступенчатой кормовой надстройки появилась группа офицеров. Они пока что без доспехов. Ведут себя спокойно. Наверное, тоже не сомневаются, что победа будет за ними. Начали открываться порты, в которых появились стволы пушек. На нижней палубе стоят, если не ошибаюсь, тридцатифунтовые. На верхней шестнадцати- или восемнадцатифунтовые. Скорее всего, итальянские. Итальянцы предпочитают именно такие калибры. В кормовой надстройке — двенадцатифунтовые, скорее всего. Пушки на переходе держат постоянно заряженными. Процесс этот пока что слишком продолжительный, занимает с тяжелой пушкой минут пятнадцать-двадцать, поэтому подготавливаются к бою перед выходом в море.

— Всем в укрытие! — командую я.

Усиленный экипаж марсельной шхуны быстро ныкается по шхерам, подобранным заранее.

— Вас это тоже касается, — говорю я шурину и его другу.

Оба кривятся от обиды, но спускаются в офицерскую каюту.

На палубе остаюсь я и два матроса-рулевые. Дистанция до галеона немного более трех кабельтовых. Я слежу за вражескими офицерами. Один из них, наверное, капитан, машет рукой.

— Ложись! — кричу я рулевым и сам падаю на палубу.

Испанские пушки грохочут вразнобой. Джекасс дергается, будто собрался встать на дыбы. Трещит дерево, сыплются обломки, что-то тяжелое падает на палубу, полощется оборвавшийся парус, рядом кто-то кричит от боли.

Я встаю, осматриваюсь. Один рулевой сидит на палубе возле штурвала, держится за окровавленный обрубок руки. Обрезало ее выше локтя. Наверное, остался стоять или всего лишь присел — и поплатился за любопытство рукой. Второй, целый и невредимый, лежит на животе и тупо смотрит на своего товарища.

— К штурвалу! Лево на борт! — командую я ему, а потом остальным членам экипажа: — Все наверх! Расчеты к пушкам! Мушкетерам открыть огонь!

Черный дым обгоняет галеон, открыв его левый борт. Судя по исчезнувшим пушечным стволам из портов верхней палубы, пушки нижней не стреляли. Жаль!

Все три наших карронады и обе полпушки стоят на правом борту. Повыскакивавшие из разных укромных мест комендоры занимают места возле них. Матросы бросаются к парусам. Испанские ядра оборвали фок и грот, причем последний упал вместе с гиком. Уцелели только марсель на фоке и бизань. Порвана часть такелажа. Полубак превращен в груду обломков. Удивляюсь, почему бушприт до сих пор не отвалился.

Зато следовавшие за нами гукеры почти не пострадали. У переднего дыры в парусе-гроте, но идет резво. Второму гукеру и буйсам из этого залпа вроде бы ничего не досталось. Они продолжают идти прежним курсом.

Выбравшийся из трюма матрос докладывает:

— В корпусе пробоина выше ватерлинии.

— Аварийной партии в трюм! — командую я.

Джекасс в полукабельтове от галеона повернулся к нему правым бортом. Я слышу отрывистые, резкие выстрелы наших мушкетов и свист вражеских пуль. Одна попала в переборку рядом со мной, выбив длинную щепку. На темной переборке появилась светлая выемка.

— Батарея, огонь! — командую я.

Три двадцатичетырехфунтовые карронады и две полупушки выплевывают в сторону галеона заряды картечи. Кажется, что и облака черного порохового дыма дотягиваются до вражеского корабля. Когда его относит, замечаю, что на марсельных площадках галеона не осталось уцелевших мушкетеров. Парочка там еще вошкается, но им явно не до стрельбы.

Такая дерзость не может остаться безнаказанной.

— Ложись! — кричу я.

Мой приказ запаздывает. Именно в этот момент галеон дает залп из пушек нижней палубы. Джекасс вздрагивает и клонится на левый борт. Летят обломки досок, щепки, катятся по палубе по отдельности шлем и человеческая голова. Раздается протяжный скрип — и грот-мачта падает верхней частью на квартердек и замирает в таком положении. Нижний конец оборванных вант плюхается на палубу рядом со мной, и я вижу более светлые, срезанные, разлохмаченные каболки.