Чтение онлайн

Афганцы, естественно не те, кто воевал в Афганистане, а те, кто там родился и вырос, иорданцы, египтяне - просвещали Зинаиду по полной программе об экономическом и политическом положении их стран, о родовых традициях, и нюансах их религии и взглядов на правильную жизнь. Уже через год такого просвещения она могла бы сдать соответствующие экзамены на отлично и, ни как не меньше, чем за пятый курс какого-нибудь института с востоковедческим уклоном. Но в институт почему-то поступать не хотелось. Не до этого было - особенности мусульманских характеров в конец измотали ей нервы. С другими же романов как-то не приключалось. Но, тем не менее, самый тяжелый период для граждан всей её многострадальной страны пролетел мимо, совершенно не коснувшись её даже треволнениями путча, потому как в эти дни она сопровождала своего очередного Хусейна, вроде бы не Садама, но обладавшего не меньшим гонором, по Ярославлю, где он искал никелированные чайники.

Чайники, по версии Хусейна, нужны были для того, чтобы переправить их в Афганистан. Там три, а можно сделать, чтобы и два чайника, стоили одну кожаную куртку. Это была бы весьма выгодная сделка, так как у нас одна кожаная курка стоила столько, сколько тридцать наших чайников, а если их покупать вдали от Москвы, чайников сорок, пятьдесят!.. Впрочем, в Москве их купить было невозможно, потому что в столице эти чайники были нарасхват. Зинаида носилась по магазинам, находила чайники, привозила Хусейна. Хусейн оценивал те или не те чайники, и если оказывались те, то посылал снова в магазин Зинаиду, она скупала все чайники, что были в магазине - обычно, не более тридцати. А этого было откровенно мало. Хусейну же, несмотря на признаки новой экономической политики, продавщицы так много чайников не продавали. Из принципа. Из подозрительности - зачем это они ему? Вывезет ещё все чайники из страны, а мы что будем делать?

В некоторой степени, в качестве патриоток своей родины, они были правы - чайников и без того хватало в южных странах. Да ещё каких красивых чайников! Но там не хватало никеля. А никель в, ещё вроде бы, Советском Союзе считался сырьем стратегическим и просто так из страны не вывозился. Его было не жаль тратить густым слоем на чайники, но продавать другим странам - ни-ни! Но именно никель был нужен частным торговцам позарез. Как пояснил ей однажды Хусейн, осчастливленный очередной партией чайников, что эти чайники потом переправлялись в Пакистан, где один чайник становился в цену одной кожаной куртки. Из Пакистана их перепродавали в Индию, где две кожаные куртки стоили один чайник, или одно кожаное, разумеется, пальто отдавалось за один чайник. А вот уже из Индии большая партия чайников переправлялась, по словам Хусейна, в Японию или в Корею, где с этих несчастных чайников сдирали весь блеск - никель. Его отправляли на никелировку ручек магнитофонов и прочей бытовой техники.

Пытаясь понять причины столь сложного пути своих родненьких отечественных чайников, Зинаида сама чувствовала себя чайником. "Чайником" в устройстве личной жизни она, вскорости, и оказалась.

Хусейн познакомился с начальницей торговой базы, на которой было, сколько хочешь блестящих, новеньких, вожделенных чайников. С ней и остался. Впрочем, расстался он с Зинаидой не так как другие, наборов косметики, колечек, духов подаренных ранее, назад не требовал, сцен ревности, мол, она сама во всем виновата, неправильно себя ведет, - не закатывал. Просто, дней за пять до ухода, начал зевать ей в лицо. Потом после скудного ужина, обычно супа, приготовленного ею в условиях провинциальной гостиницы при помощи кипятильника, делал невыносимо скучную физиономию и отправлялся на вечерний променаж перед сном. Возвращался, когда она уже спала, ложился рядом, повернувшись к ней спиною, и если она обнимала его, спокойно снимал с себя её руку, бурча о том, что она мешает ему спать.

И вот именно 19 августа ранним утром он сказал, что за гостиницу заплатил на три дня вперед, что она может покуда в ней оставаться, а ему надо срочно уехать туда, куда не берут женщин. При этом говорил таким тоном, что она испытала страх не за себя, а за дальнейшую судьбу бедного Хусейна. Непонятное, ещё не оформившееся в головах обывателей во что-то конкретное, слово "мафия" зажглось в её мозгу, также неестественно затмевая все остальное, как вывеска Макдональса на Пушкинской площади в ночи. "Можешь ждать меня два дня, если не появлюсь на второй день вечером, бери двадцать чайников и уезжай домой. Этого тебе хватит, что бы прожить первое время без меня. Остальные чайники я сейчас забираю с собой. И не о чем больше не спрашивай - зарежут"

Она была столь ошеломлена, что даже не решилась спросить, что она будет делать с этими чайниками - никому ненужными в её Реутово, это же не Афганистан! Да и почему её вдруг должны зарезать, если она его спросит о чем-нибудь более, не может же быть, чтобы эта затертая гостиница была начинена подслушивающей аппаратурой. Нет, она не о чем не спрашивала Садама своих надежд. Она проплакала два дня в тиши своей комнатенки, и поехала на вокзал. До поезда ждать было долго. Она хотела сдать чайники в камеру хранения, но дежурный камеры хранения, увидев гору коробок, заворчал, словно лохмато-дремучий сторожевой пес о том, что все с ума словно посходили, у него уже места нет, из-за этих чайников!.. Тут-то она и узнала, что чайники сдал, человек, по всей описаниям сходный с её Хусейном и сдавал он не один, а с "сожительницей егойной - Нинкой-пьяницей" заведующей складом промтоваров, что недалеко от вокзала.

Так с чайниками и прикатила Зинаида в свою однокомнатную квартирку, что делила напополам с мамой в своем Реутово.

Все ликовали вокруг в эти дни, говоря о победе демократии, сами толком не понимая, что это такое. Но не прошло и двух недель, как многим стало ясно, что это - социалистическая богадельня кончилась. Всех тружеников маминого бюро отпустили в безвременный и неоплачиваемый отпуск. Понятие о счастье сразу всего народа растворилось дымным облачком на горизонте.

О, это "счастье" нищенствующего социализма, когда все гоняются за одними и теми же шмотками, подменяя слово "купил", словом более точным: "достал", смотрят сверху вниз на собеседника, если курят сигареты Мальборо, собирают одни и те же диски, борются за право смотреть видеофильмы! Тратят уйму сил и времени, чтобы вырвать из распределителя, словно из игрального аппарата, нечто такое, чего нет ни у кого, и при этом ходят на работу, чтобы за ежедневные восемь часов ничегонеделания или же тяжелого вкалывания - все равно получать 115 рублей! Женятся и ждут, когда им дадут квартиру. Кто даст? Да дед Пихто - то есть некий бог, в которого никто не верит государство. А оно медлит, тогда рожают ребенка... второго, потому, что квартиру так и не дают, потому, что первому в школу пора и ему нужен присмотр. На втором, обычно останавливались. К его первому классу не рожали третьего - сил не было, но если для того, чтобы на одного человека приходилось менее 6 метров жилплощади, а квартира маячила - вот-вот... рожали и третьего. Таков был стандарт стремлений и мотивации поступков. Покупали серванты, хрусталь, и чувствовали себя людьми современными живущими в соответствии с развитием страны, и общей линии партии. А если пели, под гитару, то, что не выпускалось на пластинках и не пелось ни по радио, ни по телевидению, - уже могли гордиться своим свободомыслием. А на самом деле перекинув свои насущные проблемы на государство, как бы показывали ему фигу исподтишка, словно не атеисты, а хулиганы в церкви. И были счастливы своим лукавством. Ах, как были счастливы!.. Как духовно свободны!.. Но вот объединились единственный раз на баррикадах, и едва победив костный, хотя и неплохо отлаженный механизм государственной машины, похожий на гигантскую сенокосилку, метущий всех под одну гребенку, и тут же все мелкие нюансы общего счастья кончились. Да и счастье строителя социализма, рухнуло, словно дом без фундамента. Осталось индивидуальное счастье. А как это?.. Мало кто понимал. Это ж кем надо быть, чтоб ни кого вокруг не оглядываться?!

Человек малый, коих было немало, чувствовал, что теперь требовался перевес в сторону личностей более крупного масштаба, не привыкших, чуть что, заныривать в свой убогий уют, или, содрав глотку в песне диссидентского толка, испытывать опустошающий экстаз героя. Но где ж их взять, когда столетие подряд работала коса социализма.

Но вот коса сломалась - а никто не рад. Началась голодуха, похуже той, когда в магазинах не было ничего, кроме консервов с никому неведомой кукумарии с морской капустой. Тогда ещё можно было достать мешок сахара, или получить паек от материной работы, были карточки, какой-то распределитель. Теперь же для всего требовались только деньги.

И Зинаида помучилась, помучилась, и сдалась вместе со своими чайниками в киоск запчастей. Эти запчасти, не поймешь для чего, не были столь привлекательными для покупателей, как сама Зинаида. Продукция киоска, казалось, пользовалась спросом. Особенно, если судить по количеству заглядывающих в него. Захаживал к ней частенько и Буйвол, покупал какие-то гайки, мычал что-то нечленораздельное. Но Буйвол, как и прежде, не интересовал её. Были у неё покупатели и поперспективнее. С ними ночная жизнь проходила в шумных застольях. И казалось вот-вот все кончится и начнется нормальная семейная жизнь; и казалось ей, что теперь её уже никто не оставит её с чайниками... Так и случилось - восьмого марта в её компании образовался Буйвол. "А... Буйвол?!" - смеясь, встретила она его канканом на столе. Буйвол ей был не опасен, Буйвол казался ей ещё теленком, а вовсе не Буйволом. Но вот незадача, привыкнув к нему, она отметила про себя, что месяца два она не видела его в своем киоске. "Где пропадал?" Буйвол подсел к ней поближе и поведал, что получил в наследство от бабушки трехкомнатную квартиру. И где - в высотке, на Баррикадной! Зинаида чуть не поперхнулась.

Двоечник Буйвол, не умевший вроде бы связать и двух слов, оказалось, был внуком знаменитой оперной певицы, сыном влиятельного театрального администратора, правда, давно покинувшего родину, и преуспевающего теперь в Америке. И именно из-за этой эмиграции мать его всю жизнь проработала уборщицей при школе, из этого-то они так бедно и жили. Но теперь, когда Буйвол преуспел, когда он заработал на свою первую машину - все одно к одному - вот и бабка померла... Зинаида смотрела на него, немея, а Буйвол следил, чтобы у неё постоянно был полный бокал. "Э нет, меня не купишь! У меня ещё будут настоящие принцы!.." - была последняя мысль Зинаиды в тот день.

Через месяц она узнала, что беременна и пошла, требовать деньги на аборт у виновника этакого казуса. В ответ на это Буйвол притащился к ней с букетом роз. Но этого показалось ей мало. Однако Буйвол был не из тех, кто предавал свои детские мечты, теперь он не сидел краснея и бледнея у её подъезда, он плотно блокировал собственной личностью все её вечера, следуя за ней упрямо и неотступно. А в это время у неё начался период фатальных неудач. Всего лишь из-за одной подсунутой ей кем-то из покупателей фальшивой купюры хозяин палатки начал биться в истерике, за коей последовало увольнение, у мамы случился инсульт, затем инфаркт. В день её смерти кто-то вытянул у Зинаиды из сумки кошелек с последними деньгами. Но тут появился Буйвол и, не задавая лишних вопросов, взял на себя все устройство похорон её матери. Все оплатил и накрыл пышный стол на поминки. И так фатальные события цеплялись одно за другое, что впоследствии оказалось, что уже поздно делать аборт. Она попыталась добиться выкидыша, но Буйвол, прознавший об этом от её подруг, почему-то поселился у неё кухне. Она не обращала на него внимания, не разговаривала с ним, а он методично в одно и тоже время звал её на кухню завтракать, обедать, ужинать... Временами он отлучался ненадолго, возвращался всегда с цветами, ставил их ей комнату и уходил к себе на кухню смотреть телевизор. И казалось ей, что он больше ни на что не способен, как добывать пропитание и смотреть телевизор. "Нет, у меня ещё будут принцы!.." - временами вспоминала она свою последнюю, перед тем как отключиться в тот роковой день, мысль и ей хотелось повеситься. Постепенно она сломалась, и заплакала у него на плече, и заснула на его груди на пятом месяце беременности. На следующий день он повел её в ЗАГС.