Чтение онлайн

А Пинджо, совершенно не меняясь в лице, с мягкой улыбочкой, медленно поясняла. Я - богатый семья. Но не очень. Я мог учиться только в России. Там не так дорого. Я поехал туда. А когда получил диплом, оказалось, что здесь нет для меня работа. Моя семья... По-вашему, Виктория говорила, называется: клан. Моя семья не любит, когда человек не работает. Я тоже не люблю. Человек должен работать, даже если у него все есть что надо.

– О боже. Ты ещё скажи мне, что труд сделал из обезьяны человека, и тогда я все пойму.

Кондиционеры работали исправно, в помещении было прохладно, но Вадим, отдуваясь, утирал пот, пот катил по лицу.

– Не труд.
– Спокойно, словно робот пояснил, или пояснила Пинджо, Просто человек должен трудиться, чтобы делать добро для всех живых существ. А не для денег, как у вас любят трудиться. У нас в Таиланде никто никогда не знал, что такое голод. Крышу над головой тоже можно всегда найти. У нас трудятся с мыслью, что делают добро и не считают, сколько за это получат. Если считать всегда - можно сделать ошибка. А я не мог делать добра, когда я мужчина, но нужен была женщина, чтобы танцевать в шоу.

– Танцевать?! В шоу?!
– Вадиму казалось, что лицо его окаменело в старчески усталой гримасе.
– Так, где же в этом добро?
– еле просипел он, чувствуя, что навалившая на него старость не разглаживается.

– Красота. Красота - это тоже добро. Поэтому, когда я встретилась с леди Тори я пошла с ней.

– Ну... ты и философ Пин, как тебя там дальше...

– Философка, - поправила его Пинджо.
– Но это не я. Мы все так думаем. Так у нас главное. У вас - религия, а у нас философское учение Будды. Будды-понедельника.

– Че-его?! Понедельника?

– Да. Будды разные бывают. У нас - понедельника. У нас король родился в понедельник, - и Пинджо показала, а может быть, все ещё показал, медальон, что висел у него на шее.

Вадим разглядел худого человека в острой шапке, сидящего по-турецки и не понял - кто это: Будда или король, - но закивал по-тайски, сказал: "Хорошо", сам от себя обомлел, сосредоточился и спросил:

– Так почему же Печорин?

– Печорин типикул. Печорину все равно, кому больно, а кому нет, ему самому не больно. Он ломает крылья птицы и думает, что ломает крылья птицы, но не думает, что ей больно. Он наступает на живое, но не чувствует, что это живое, потому что у него очень крепка пятка. Ничего не чувствует про другого. Идет и не смотрит куда ступает. Хочет - танцует - не больно. Ему не больно, хотя он думает, что должно быть где-то когда-то больно, но думает, говорит, а не знает, что такое боль. Боль больше, чем танец боли. Как говорила Ви-Тори: искусство, это то, что больше искусства. Печорин не больше, чем тот, который о нем написал. Печорин лишь танец, танец отказа от боли. Танец... как его имя?

– Лермонтов.
– Машинально произнес Вадим.

– Печорин типикул танец отказа от боли Лермонтовых. Но если не знать про автора - а брать самого человека, каким получился - то получается танец поиска боли и её отсутствия в нем.

Чувствуя, что сейчас взвоет как от зубной боли от такого разговора, да что там взвоет, зарычит, разнесет все в клочки, Вадим лишь выговорил:

– Пиво давай.

Пинджо исчезло из затуманенного поля зрения, но вскоре перед ним возник поднос полный банок с немецким пивом. Он открыл одну и влил в себя. Он открыл другую, но пить больше не хотелось.

– Сколько стоит?

– Сколько готов принести в жертву, чтобы свернуть с неправильного пути.
– Не моргнув и глазом, поняло его Пинджо.

В потайном кармане белых брюк, (в городе, как ему объяснили, из уважения к европейски образованному королю не прилично ходить в шортах, несмотря на такую жарищу), - он нащупал взятую, на всякий случай, тысячу долларов.

– Тысяча с собою.

– Ты подумал?

– А что будет, если я не сверну?

– Ничего. Значит это твой путь. Ты и думай.

– В следующей жизни я рожусь облезлым котом?
– спросил тихо, и обернулся на Бориса. Борис спал, улегшись на диване, прихрапывая.

– Нет. Это в Индии так думают. А если как у нас - это твой путь выбирай. Хочешь? Не хочешь? У нас другое учение.

– Да какое у вас ещё учение?! Отдаешь мне за тысячу, а не за...

– Это не я отдаю, а как ты возьмешь.

– Ничего себе...
– Вадим замотал головой и выпил ещё одну банку пива.
– Беру. Беру за тысячу, ту... Печорина. Плюс её дом хочу посмотреть... Можно? Где она жила?

– Хорошо. Дом её будет тебе открыт. Там часто останавливаются люди и не только из России. Там хороший давинг-спорт. Там красиво. Там рядом поселились немые люди, которых леди Ви-Тори хорошо понимает. Там...

– Слушай! Не загружай меня своей чудовищной информацией! Какие ещё немые?!

– Вам трудно понять. Их души моют, а Ви-Тори рисует...

– Только этого мне ещё не хватало!
– рявкнул Вадим.
– Луна какая-то!

– Нет! Не луна. Это остров.
– Спокойно поправило Пинджо.

– Угу.
– Кивнул Вадим, погружаясь, да что, там, погружаясь - утопая в безмолвии, мысли и слова. Растворялись в нем и, все-таки, из последних сил, складывал звуки в осмысленные формы: - К-куда ехать? К-когда?

– Завтра рано утром приедет за тобой Палтай и отвезет тебя в её дом. Ты хочешь в её дом войти или взять её дом, как свой?

– Ну-у... и логика. На фиг мне здесь дом? Ты что не понимаешь?

– Я хорошо понимаешь. Ты думаешь, я не понимаешь. Но твой друг ничего не хочет. Твой друг не нужен её дом.

– Я б-без него никуда.

– Твой друг йог, как из Индия.
– Пинджо явно смеялось.

– Куда мне туда и ему, мой друг.
– Составил фразу, как ему показалось, понятную для Пинджо Вадим.

– Он не Печорин. У Печорин был пятка. Пятка тоже указывает путь. Куда хочет пятка туда и путь. У него нет свой пути.

– Мне плевать.

– Плевать не тебе. Плевать твоя пятка.

– Но... какая пятка?!
– уже забыл об увиденном Вадим, - Слушай, девочка, или... Черт, мальчик... Или как, бишь, тебя там - сущность Пинжо...

– Хорошо говоришь, хорошо.
– Закивало Пинджо.

– Слушай, сущность, но ведь Печорин был эстет! Не было у Почорина пя-ятки!

– Да.
– Кивало Пинджо.
– Ничего, кроме пятки. Эстет.

– Все хватит.
– Вадим почувствовал запредел. Еще чуть-чуть и он рухнет и заснет.

Но "не тем холодным сном могилы..." - пробубнилось в его голове. И все-таки он вынырнул:

– Вот, - протянул десять сто долларовых бумажек Пинджо.

– В паспарту или свернуть в рулон?