Чтение онлайн

– Русский человек - странный человек.
– Чуть не плача закачал головой Палтай.
– Ему все знать можно. Но про ананас все равно всегда ошибается.

– Это что б я про ананас ошибаюсь?!
– Взревел очнувшийся Вадим. Останови машину! Сейчас я тебе покажу ананас.

Палтай остановил машину. Мимо, звеня колокольчиками, шла вереница монахов в оранжевых одеяниях. У первых трех были миски в руках. Палтай вышел из машины, поклонился монахам, достал из багажника благовонья, кулек с рисом, кулек с чем-то ещё и пошел догонять монахов.

– Ты куда это?
– схватил его за рукав Борис.
– Милостыню раздаешь? Добреньким казаться хочешь?

Палтай терпеливо возвел глаза к небу и умоляюще попросил:

– Не задерживайте меня, пожалуйста. Они можно не взять.

– Как это не взять? Зажрались что ли?

– Если не взять - то это плохой знак. А мы в пути.

– Че-его? Ну-ка дай мне, чего им даешь, попробуют они у меня не взять!

Вадим задумчиво сидевший все это время в машине, попытался остановить Бориса:

– Оставь ты его в покое. Разошелся. Это их проблемы. Лучше не влезать.

Но Борис уже вырвал из рук Палтая кулек и в два прыжка настиг впередиидущего монаха, хотел положить ему в миску рис, в этот момент монах перевернул миску и вареный рис рассыпался, облепив ноги Бориса. Борис чертыхнулся и принялся отряхиваться. Палтай молитвенно сложив руки, с ужасом смотрел на него. Монахи индифферентно проплыли мимо, растворяясь в пыли и тумане. Лишь звон их колокольчиков завис над дорогой.

– Что это значит?
– вышел из машины Вадим.

– Плохо значит.
– Горестно закачал головой Палтай.
– Карма у Борис плохой. Монах вместе с подаянием грехи наши берет. Монах не захотел его грехи брать. Рис на ноги ему полетел - не будет ему пути.

– Что же это значит? Мы что в катастрофу попадем?
– испугался Вадим.

– Нет. Просто получается, что у него нет пути. Путь это больше, чем дорога. Я не знаю, как вам объяснить. У него давно пути нет.

– Беспутный ты наш!
– похлопал по плечу подошедшего Бориса Вадим.
– Я же говорил тебе: не нарывайся!

– Да. Можно так называть, можно - кивал задумчиво Палтай.
– Беспутный. Можно. Монах все видит. Не видит - чувствует, по-вашему. Он знает, кому может помочь. Кому нет. Кому может - у того берет.

– Все берет себе, что путь твой тяжелым делает.

– Ну-ка, а у меня возьмет?
– И Вадим нырнул в машину. Вынырнул уже с рулоном.

Монахов не было видно. Звон их колокольчиков переместился вдаль.

– Давай догоним?

– Не можно специально.
– Грустно ответил Палтай и отвернулся, глядя на поле.

Борис усмехнулся и, торжественно указав на пальму, произнес:

– Кокос!

– Ананас!
– машинально наклонившись над землей, указал Палтай.

Двое русских обалдело уставились на, то, что росло у них под ногами.

– Слушай, похоже, что и впрямь ананас.
– Покачал головой Вадим.

– Восемнадцать месяцев и ананас можно, пожалуйста.
– Расставил руки, как бы извиняясь, Палтай.

– Не хо-о-чу я восемнадцать месяцев ананасов жда-ать!
– Взвыл Борис.

– Ладно, - угрюмо разглядывал знакомые верхушки ананасов у себя под ногами Вадим.
– Чувствую я, что ананасы нас достали.

– А эти слоны и девочки!.. Все как в сказке. А я хочу чтобы - раз - и все правда. Наверняка чтобы хочу!

– Чего? Не понял я, что за желание такое?

– Сам не знаю, чего сказал.
– Пробурчал Борис.
– Только вот ты меня по всяким барам и их заведениям таскаешь, а сам же ни-ни. Я же вижу - как они тебя облепят, чуть забалдеешь и бегом. СПИДа что ли боишься?

– Да нет. Сколько можно набирать, чего ни попадя? Скучно же. Откобелил, Боря, по полной программе.
– И пошел в поле с рулоном под мышкой.

Борис и Полтай молча наблюдали за ним. Отойдя метров на сто, Вадим поставил рулон на землю, присел, что-то делая непонятное. Вдруг из рулона, как из трубы пошел дым, и рулон занялся, словно факел. Вадим распрямился, отошел шага на два и застыл, молитвенно, словно подражая Палтаю, сложив руки лодочкой перед собой.

– Чего он делает!
– встрепенулся Борис.

Палтай, схватил его за футболку:

– Не можно ходить к нему.

– Это почему же?
– Ошарашено обернулся Борис. Черные глаза Палтая словно загипнотизировали его - он не мог двинуться с места.
– Он... он... он же т-т-тысячу за э-э-эту от-т-валил!
– заикаясь, еле выговорил Борис. О-он деньги ж-ж-жет!

– Так ему нужно. Хочет так.
– Спокойно ответил Палтай.
– Не можно мешать.

Пламя взвилось перед Вадимом, и рулон, с мешающей ему жить дальше картиной, рухнул под ноги горсткой пепла. Вот и все. Вадим перекрестился.

ГЛАВА 23

Час ехали молча. Поля кончились, начались обшарпанные бетонные строения, напоминающие о злом гении Лео Корбузье. Потом - дома вроде поприличней, - с вывесками, витринами... У одного из них Палтай остановил машину.

– Будем есть. Здесь европеец есть можно. Я здесь не ел. Но все русские любят здесь. Хочешь есть? Идите.

– Хочешь - не хочешь... Пойдем. Ты с нами?
– спросил Борис, разминая члены возле машины, ожидая пока выберется из неё Вадим.

– Нет. Не можно. Вегетарианец я.
– Пояснил Палтай.
– Идите. Я вас ждать буду. В машина отдыхать буду.

Они вошли в заведение и сразу по интерьеру поняли, что уже знают, что будет дальше. Знают, как девочки, их и девицами-то не назовешь, будут крутиться вокруг своей стальной штанги, как будут облеплять их, щебеча на совершенно непроизносимом языке, похожем на песню. Как потом сразу пяти пташкам, та, что постарше и что похожа тоже на девочку, только старую девочку, принесет по дорогому напитку, как по-матерински заботливо сунет им за бюстгальтеры по резинке, а дальше остается одно из двух: или сдаться, или бежать. После первого же раза, когда, что Вадим, что Борис растерялись от той детской непосредственности, с которой оказались каждый в окружении... (и сами сосчитать не могли) - пяти ли, четырех, шести ли ласковых деток тропиков в постелях - им больше не хотелось. Это тебе - не девушки с Тверской, или с Ленинградского шоссе, это тебе истинные дети! Невозможно было не почувствовать себя рядом с ними не извращенцем. Глаза не такие уж и узкие, чтобы не видеть их выражения - полны искренности, голос пение, ни полдвижения грубого, ни пол взгляда уверенной в себе бабы девочки, да и только.