Чтение онлайн

Они думали, что их ждет очередной публичный дом, когда их пригласили посетить массажный кабинет. Борис с Вадимом переглянулись, про себя удивляясь, тому, что Палтай предложил им пойти именно в это заведение, но пошли, не сопротивляясь.

Тело каждого из них расслабляли по две тайки, прикасаясь к коже лишь через простыню, после такого массажа ничего не хотелось, никакого секса, стало легко, слишком легко, так ощущаешь свое тело лишь в детстве. Потом они перенесли часовой массаж ступней, после чего не понимая, как можно ступать на такие нежные ножки, осели наконец-таки за столиком, под которым была яма, специально для того, чтобы свешивать туда ноги, но со стороны должно было казаться, что сидят они на полу, по-восточному.

Женщины в расшитых золотом костюмах босиком танцевали перед ними свои танцы, в основном, выделывая фортели кистями рук. Но тайская музыка казалась гораздо грубее тайской речи и не впечатляла.

Маленькие девчушки, из-за роста не способные участвовать в развлекательной программе, как-то неожиданно налетели со спины и поставили на стол много горшочков с разными штучками, один большой горшочек с рисом, заменяющий здесь хлеб, перед каждым выставили по огромной керамической тарелке.

Не двинувшись, Борис и Вадим наблюдали танец на сцене.

Девушки отошли от странных посетителей, пощебетали на своем языке в сторонке, вдруг одна из них отбежала от подружек, протиснулась между спинами Бориса и Вадима, и с птичьим акцентом: - Быстро рис на тарелки сволочи!
– Выложила по паре ложек риса Вадиму и Борису на тарелки.

– Это что ж ты такое говоришь?!
– Изумленно уставился на неё Вадим.

– Сама сволочь!
– отпарировал Борис.

– Она не понимает, что говорит.
– Догадался Вадим, - Она услышала и повторила.

– Не понял я?!
– продолжал возмущаться Борис.
– Понимает - не понимает, а все равно обзывается. Чего она обзывается?!

– Здесь наверняка много русских было и до нас. Что мы говорим, то и слышим.
– Мрачно прокомментировал Вадим.

– Да ты посмотри чем они нас кормят, да ещё сволочами обзывают! взвыл Борис, стараясь, хоть как-то развлечь друга, заставить забыть то, о чем он думал.
– Почто ж родину бросили, шеф?! Креветки-то в сахарном сиропе изжарены!

– Сахар добавить можно.
– Закивала одна из таек.
– Можно соя-соус.

– Да, на фига?! На фига мне их креветки, проститутки, устрицы!

– Но устрицы-то по доллару! А ведь в Швейцарии я похуже ел по шестьдесят.
– Очнулся Вадим.

– Шеф! Ты можешь живое мясо есть, пусть и без мозгов?! Ведь я её ем, а она вся трепещет, что женская грудь.

– А ты на неё лимончик выжми, положи на язык, закати глаза, и чуть раздави о небо и глотай. Чуть-чуть придави к небу. Правильно? Как тебя там.
– Обратился он к одной из окружавших их таек, явно понимавшей по-русски.

– Чуть не можно мне. Я живое не могу. Религия такая.
– Покачал головою укоризненно та.

– Вот видишь, у них философия. А у нас что?!
– обалдело уставился на тайку Борис.

– У нас - вера.
– Глубокомысленно изрек Вадим и, сплюнув сладкого кузнечика в тарелку, выкарабкался из ямы под столешницей, встал со скрипом в коленях над столом: - Пошли, Борис, отсюда.

– А может, и девочек с собой на остров прихватим. А чего. Ты за бумагу ту, чтоб костер разжечь тысячу не пожалел, а эти нам подешевле обойдутся.

– Кончай шутить, эбани намба ван.
– отмахнулся Вадим.

– Кто? Кто?!
– Поспешил за ним Борис, но не услышал ответа.

ГЛАВА 24

Равнодушная, сравнимая с желе, субстанция времени и места вроде бы начала расступаться, открывая для Виктории разветвленную систему ходов. Мастерская, которую она решила посмотреть, принадлежала человеку широко известному в узких кругах. Удостоверившись, что Виктория действительно собирается её купить, он начал активно торговаться.

– Я поначалу думал взять за неё три тысячи, деточка, но теперь она стоит пять.

– Почему же пять? Это же не частная собственность - она же принадлежит Союзу Художников. Мы говорим лишь о переаренде.

– А-а!
– Не унимался, задыхаясь от жадности, старик, - Зато с пожизненным пользованием!

– Хорошо.
– Не желала торговаться Виктория.
– Пять.

– Нет, нет, нет! Подождите, пять это только мой отступной процент союзу, я тоже что-то должен с этого иметь.

– Да что же вы творите?
– мягко улыбалась Виктория: - Вы когда-нибудь сможете мне назвать окончательную цифру?

– А-а может быть мне приятно беседовать с вами, голубушка.

– Но мы можем найти иной повод для беседы.
– Любезно отвечала Виктория, чувствуя, что теряет терпение.
– Вы продаете свою мастерскую или нет?

– Я бы сначала хотел посоветоваться с друзьями.

– Да что ж это такое, ни одной торговой сделки без маразма! прошептала в сторону она.

– Что? Что вы сказали? Нет. Я ещё не впал в маразм. Дайте мне время позвонить кое-кому. И не забывайте, я здесь делал ремонт. А труды мои в любом деле бесценны.

– Хорошо, - кивнула Виктория и, резко развернувшись, вышла. Она была готова заплатить и десять и двадцать тысяч, если бы с ней не торговались так глупо. Нетерпение её было посильнее благоразумия. Но торгашеский настрой старика остудил.

Она прошла по длинному, грязному, плохо освещенному коридору полуподвала и заглянула в полуоткрытую дверь. Худой, да что там худой, просто истощенный бородач, оглянулся на неё стоя перед мольбертом и застыл, о чем-то туго соображая. На мольберте из тумана серо-белой краски выплывал лев, тот самый классический лев, что украшает церковь Покрова-на-Нерли, только чуть более живой. И истощенный творец его был живой еле-еле. Виктории сразу захотелось накормить этого человека, она нащупала в кармане деньги, пошелестела ими. Тут он, преодолев онемение, воскликнул:

– Ба!.. Да это ж Вика! Ты даешь! Ну... как видение!..

– С голодухи, чувствую, глюки?
– отпарировала Виктория, пытаясь вспомнить про себя его имя.

– Да не-е. Ты же настоящая?..

– Я-то да. А ты? Кто ты?

– Я Петя Кочежев. Помнишь, как мы с тобой в Измайлово живописью торговали? Ты там, в принципе, пару раз была, но я помню, как ты на весь наш кагал сарделек и вина купила, когда твою картину француз задорого взял. Хорошие времена были. Да ты проходи.

– А сейчас?
– Вика прошла в мастерскую и, сразу выделив из всех обычных захламляющих пространство художников предметов неясного происхождения и предназначения, плетеную кресло-качалку, плюхнулась в нее.