Чтение онлайн

Рассказывал Яков Иваныч не всегда одинаково: если он выпивал "в самый раз", то есть в меру, столько, чтобы быть только навеселе, речь его текла плавно и порой даже красиво, а если "перебачивал" -- выпивал лишнее и становился пьяным, -- его неинтересно было слушать: он тянул слова, спотыкался на них, повторял уже сказанное и частенько прибегал к матерной ругани, которую, будучи навеселе, почти не употреблял.

Пушкин человек особенный был. Это такой человек: он и самому царю советы давал.

Вот и царь, над народом государь, а как случится трудное дело, он и не знает, с какого конца начать, не может направить по-настоящему. И никто не может. Мало ли вокруг царя людей было: и министры, и генералы там... А вот возьмутся за такое дело занозистое, и так, и этак повернут... А толку нет, не везет... Ну, что тут будешь делать!

Вот тут царь и посылает за Пушкиным.

Вот приходит Пушкин, глянет на эти ихние дела-бумаги, на эти ихние документы разные...

– - Тут, говорит, и премудрости особой не требуется. Вот, говорит, дело это так повернуть надобно, а это -- вот так.

Ну, они сейчас делают, как он говорит. Смотрят -- и верно, все благоразумно выходит. И все тут удивляются. И царь тоже приходит в удивление.

– - Ну, говорит, и Пушкин! Золотая у тебя голова, всем головам -- голова.

Ну, однако, голова-то голова, а под конец все же окрысился на Пушкина... Положим, по правде сказать, от самого Пушкина начин был: укол на царя сделал, такую шпильку вогнал, что ай-люли!

И возгорелось ему это дело через крестьян... Это тоже вот раз призывает царь Пушкина, тоже не мог сам с делом справиться. А дело и взаправду очень трудное было. Ну, для кого трудное, а как пришел Пушкин, так сразу дал ему ума. Вот направил он дело, стал уходить, да на прощанье возьми и скажи царю:

– - А не пора ли, говорит, крестьян на волю отпустить? А то, говорит, помещики совсем заездили их.

А тогда крестьяне помещичьи были. Пушкин и думает: "Дай я за крестьян свое слово замолвлю царю?" Ну, и сказал. А сказал с подковыркою, с усмешечкой. Ну, конечно, эти Пушкина слова царю не сладки были. Эти слова спичка ему в нос: дескать, вот ты царь, а защиты народу от тебя нет... За живое крючком зацепили его эти пушкинские слова. Вот он и закричал:

– - Молчать! Это не твоего ума дело!

А Пушкин... Он ничуть не испугался.

– - Ежели, говорит, не моего ума дело, так зачем же посылаешь за мной дела твои разбирать? У тебя, говорит, больше ума, вот ты и рассматривай их, а за Пушкиным нечего присылать.

Вот он какой Пушкин был! Другой бы согнулся перед царем и не пикнул бы, а Пушкин напрямик отрезал ему. Тут царь и взбеленился:

– - Чтобы твоего духу здесь не было!
– - кричит.

Ну, Пушкин и пошел. И как ушел, взял и описал эту самую историю, как царь посылал за ним дела разбирать, как он сказал царю свои слова насчет крестьян, и как царь прогнал его. Все подробно описал.

А министры узнали про это писание. Сами-то дознались, или эти легавые, шпионишки подлые донесли -- неизвестно. А только они сейчас к царю побежали. Чего им бегать, когда есть кареты, коляски? А это только так говорится, что побежали. Ну, хорошо... Вот приехали к царю...

– - А наш, говорят, Пушкин вот какими делами занимается, -- и рассказали про это самое пушкинское описание.

Как услышал царь, нахмурился... не по сердцу ему это описание было. "Что же это такое?
– - думает.
– - Ведь он на свежую воду меня выведет". И говорит он министрам:

– - Пусть пишет, до чего-нибудь допишется.
– - И тут отдал приказ:

– - Посадить Пушкина в крепость. А то, говорит, он такой важный интерес описывает, а ему помеха от людей: шум, да гам, да крик. А в крепости, говорит, никто не помешает, там тихо...

Ну, понятно, насмешку делает. Тоже думает: "Дай-ка подковырну Пушкина..." Вот и подковырнул. Злоба, конечно...

И вот схватили Пушкина, засадили в крепость, на замки заперли, часовых поставили. Все как следует. Боялись, как бы не убежал, а только напрасно. Пушкин и не думал убегать. Он и то в насмешку говорит министрам:

– - А вы еще десяток орудий тут поставили бы...

А им нечего на это сказать, они и говорят:

– - Ладно, ты вот сиди-посиживай, -- вот теперь какое твое занятие.

Конечно, ихняя сила, что тут поделаешь.

Ну, засадить-то царь засадил его, а без него-то дела не так-то шибко идут... Иное-то дело сварганят абы как, лишь с рук долой...

Видит царь -- без Пушкина ему плохо, а выпустить его так не хочет, а ему надо, чтобы Пушкин прощения у него попросил. Вот он и закинул удочку, министров спрашивает:

– - Ну, как, говорит, Пушкин там сидит? Не просит прощения?

А министры говорят:

– - Сидит спокойно, а насчет прощения, говорят, ничего не слышно.

Царь и говорит:

– - Ну и пусть сидит, а то он уж очень прыткий, до всего ему дело есть... Вот, говорит, пусть посидит и подумает.

Вот министры и поняли, чего требуется царю. Вот прибежали к Пушкину, строгость такую на себя напустили, испугать думали Пушкина.

– - Ты это что же делаешь?
– - кричат на него.
– - Почему прощения у царя не просишь?

А Пушкин нисколько не испугался, сам кричит на них:

– - Ах вы, аферисты, говорит, кричите, а попусту: мне ли, говорит, вас бояться, такую злыдню! А прощения просить мне, говорит, не за что: я не вор и не разбойник, а ежели, говорит, про царя написал, так написал правду. К тому же, говорит, у меня есть гордость и по этой причине не хочу я просить прощения.

Вот министры видят -- неудача им, а все же докладывают царю:

– - Уж очень, говорят, Пушкин возгордился и через эту свою гордость не хочет прощения просить.

Тут царь еще больше озлился на Пушкина.

– - Ах, он!!!
– - говорит.
– - Как не хочет? Чтобы я на колени перед ним стал? Чтобы я у него прощения просил? Так это, говорит, мне не пристало. Я -- царь, а он кто? Пушкин, только и всего. Не покоряется, говорит, -- пусть сидит.

Конечно, раздосадовался царь, обида ему большая от Пушкина... А Пушкин тоже досадовал на царя. Думает: "Вовек ему покорности моей не будет".

Вот и сидит... И проходит год, а Пушкин как сидел, так и сидит -- не просит прощения у царя. Вот министры опять собрались, опять идут к Пушкину. Идут и уговариваются между собой: