Чтение онлайн

– - Его, говорят, строгостью не возьмешь, а надо с ним поласковее обходиться.

Вот пришли и говорят:

– - Здравствуй, господин Пушкин.

А Пушкин насквозь ихнюю подлость видит.

– - Ну, говорит, здравствуйте, коли не шутите.

– - Какие, говорят, шутки, мы не для шуток пришли, а по серьезному делу.

– - А какое это дело?
– - Пушкин спрашивает.

Ну, они опять запели насчет того, чтобы он покорился.

– - Ты, говорят, через свою гордость хвартуну свою не видишь.

А он опять вопрос им задает:

– - А какая, говорит, эта хвартуна?

– - А вот какая, говорят, свободу от царя получишь и награда тебе будет.

Ну, Пушкина не обманешь: он ихний подвох сразу уразумел.

– - И кого вы, говорит, хотите обморочить? Я ведь знаю, на что вы бьете, и царскую, говорит, награду тоже знаю, какая она бывает: вот законопатил царь меня в крепость, это, говорит, и есть его награда. А какая, говорит, моя вина? Правду ему в глаза сказал, только и всего.

А министры опять за свое:

– - Да ведь не отвалится у тебя язык прощенье попросить.

Взяла тут Пушкина досада.

– - Ну что, говорит, пристали? Ступайте, откуда пришли. Я, говорит, десять лет просижу, а не заплачу.

Ну и утерлись господа министры, ни с чем пошли к царю. Царь спрашивает:

– - Ну, как, говорит, там Пушкин, не запищал еще?

А министры озлились на Пушкина.

– - Он, говорят, какой человек? Уперся и ни с места. "Я, говорит, десять лет просижу, а не заплачу". Очень, говорят, большая в нем гордость.

А царь аж весь потемнел.

– - Ну, говорит, не хочет покориться, и не надо. Он, говорит, до самые облака вознесся... Только смотри, не загремит ли оттуда? Он думает: у него одного гордость, а другие, говорит, без гордости живут. У него, говорит, гордость, а у меня еще больше.

Посмотрим, говорит, чья перетянет...

Он и казнить Пушкина мог, кто ему запретил бы? К стенке поставил бы или повесил, -- и весь тут разговор. А ему этого не требовалось: ему надо, чтобы Пушкин покорился... Вот на что он упирал.

А Пушкин тоже своего придерживался:

– - Я, говорит, два года не покорюсь, а ежели на третий покорюсь, то всяк меня дураком назовет.

Вот какое дело затеялось: чья возьмет, чья победит...

Вот и третий год идет. А Пушкину не сладко было сидеть в тюрьме. Какая же приятность день и ночь под замком... И поговорить не с кем, и погулять не выпускают. Все один, да голые стены... И заболел Пушкин, зачах. Разнемогся совсем, лежит на тюремной постели... Видят часовые -- призатих ихний арестант. Вот докладывают надзирателю:

– - Как бы не помер наш Пушкин...

А надзиратель сейчас начальству доложил обо всем. Вот министры посылают к Пушкину доктора, сами тоже идут...

– - Надо, говорят, хоть напоследок уговорить Пушкина.

А старались для себя: надеялись царскую награду получить. А доктор осмотрел Пушкина и говорит:

– - Это вот какая болезнь, тут такие и такие-то порошки помогают.

Тут и министры приступили к Пушкину: Эх, Пушкин, Пушкин, говорят, до чего довела тебя твоя гордость: ведь умираешь!

– - И умираю, -- Пушкин говорит.
– - Я, говорит, на небо сквозь железную решетку смотрел, а солнышка совсем не видел, вот, говорит, отчего моя болезнь, вот отчего я умираю...

Ну, им-то что? Хоть сию минуту умри, а только сперва покорись.

– - Ты бы, говорят, все же покорился бы... Только, говорят, одно слово скажи: "покоряюсь".

А Пушкин знает ихнюю заботу.

– - Ну, езуиты же вы, -- говорит.
– - Вы чего добиваетесь? Медаль от царя получить хотите? Ну, только от меня вам, подлецам, не будет помощи в этом деле.

Видят они -- не выгорает их мошенническое дело, побежали докладывать царю.

– - От Пушкина, говорят, нет покорности, а здоровьем он совсем плох, того гляди умрет. А на наш, говорят, разум надо бы его без всякой покорности выпустить... А то еще умрет, станут говорить: "уморили Пушкина".

– - Ну что ж, -- говорит царь, -- так и так, пусть будет по-вашему.

Они и помчались. Прибежали, кричат:

– - Пушкин, выходи на волю без всякой покорности!

А Пушкин уже вытянулся, помер... И не надо ему ни воли, ни царя, ни гордости этой. Лежит себе, и ничего ему не надо. Ну, умер, что тут поделаешь? Не воскресишь.

Говорят министры царю:

– - Пушкин умер. Мы, говорят, прибежали, кричим: "Пушкин, выходи на волю без всякой покорности!" -- глядим, а он уже мертвый...

Тут царь и говорит:

– - Я в том деле не при чем. Действительно, говорит, посадил я его в крепость, так без этого нельзя -- он меня в грош не ставил. Всем я царь, а только Пушкину ни то, ни се был.

Ну, конечно, станет царь себя виноватить! Кругом виноват будет, а не скажет: "я виноват". Так и тут: уморил Пушкина и говорит: "я ни при чем". На Пушкина всю вину свалил. Ну, все же и правда вышла наружу. Это уж потом, когда царь умер, по бумагам докопалилсь... Видят: на Пушкина стороне -- правда.

– - Он, говорят, справедливый человек был, он за крестьян стоял.

Вот поставили ему памятник.

Как Пушкина жена погубила

Алексей Кузнецов, парень двадцати пяти лет, крестьянин Тверской губернии, торгует на улице фруктами, цветами; выпивает, но немного; грамотный, но кроме книг лубочного издания о сыщиках и разбойниках ничего не читал. Знает много легенд о ведьмах, оборотнях, колдунах, в которых верит, потому что "сам своими собственными глазами насмотрелся на их подлые дела".

С ним и его односельцем, тоже уличным торговцем Ильей Васютиным сидел я в харчевне за чаем и заговорил о Толстом.

– - Этого Толстого, -- отозвался Кузнецов, -- и не поймешь, что он за человек был: пророк не пророк, а знал все, что случится. Вот революция... ведь он за десять лет вперед предсказал ее, и какое время обозначил, в такое она и пришла. Тогда много в газетах писали об этом. Ну, понятно, не ворожей и не гадатель был он, чтобы там по картам или еще каким другим средствием предсказывать, а дано было ему откровение от природы знать будущее. Вот и приходили к нему люди спрашивать про свою жизнь -- чего, мол, нам ждать: худа или добра. И отец мой ездил к нему, только не пришлось посоветоваться с ним: он больной лежал в постеле и никого к нему не допускали. И очень жалел отец, что не повидался с Толстым.