Чтение онлайн

Мигель встал, пошатываясь, очумело болтая головой, чувствуя, как внутри водят хоровод, пляшут тяжёлые шарики. Тут он увидел: у переборки горели ящики. Те самые. Полыхали ящики с осветительными снарядами, а рядом, плотно прижатые, лежали ящики с боевыми зарядами. Эти идиоты-подносчики сложили всё вперемешку — как на базаре!

— За мной! — заорал Мигель, перешагивая через чьё-то тело, и рванул к ящикам.

Он схватил первый — уже дымящийся — ящик и поволок к борту. Боль в груди резала при каждом шаге, его тошнило, дышать было тяжело — с каждым вдохом его скручивал короткий спазм. Но он дошёл. С трудом приподнял, перевалил через фальшборт и скинул ящик за борт, с облегчением слыша, как тот плюхнулся в воду и исчез в пене.

Он отряхнул ладони о куртку — обжёгся, ладно — и снова, шатаясь, упрямо пошёл к переборке. На полпути из клубов дыма на него выскочил морской пехотинец — здоровенный детина в каске и пробковом жилете. Морпехов на корабле недолюбливали — редко кто любит полицейских, чьи функции они выполняли.

— Хватай ящик! — рявкнул на него Мигель, не узнавая собственного голоса, и, не дожидаясь, сам сгреб ещё один.

Он дотащил ящик к борту и, коротко крякнув, столкнул его в воду. Здоровенный морпех только показался от переборки. Он шагал следом, тяжело дыша, неся ящик в руках.

Снова вернувшись к сложенным ящикам, Мигель осознал — основное они уже выкинули. Остались лишь тлеющие щепки и искры, уже неопасные. И тут сзади раздался жуткий крик.

Мигель резко обернулся.

Ящик в руках морпеха уже не дымился — он горел. Ярко, с треском, с красной каймой пламени, как факел. Морпех взвыл что-то нечленораздельное, схватил его обеими руками и прыгнул с ящиком прямо за борт в разбегающуюся от хода корабля пену — с ревущим куском ада в объятиях.

Уже за бортом грохнул взрыв, и над бортом коротко взвилось пламя.

Глава 8

Тыл особого назначения

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Проморгавшись и наконец придя в себя после ослепляющей вспышки и встряски, Лёха осторожно потянул штурвал, выравнивая машину. Самолёт, как будто сам приходя в чувство, покачнулся на крыльях, потом повёл себя почти покладисто. Почти.

Лёха аккуратно развернул свой самолет и взглянул вниз.

Крейсер франкистов. Тот самый. Серый гигант закладывал большую дугу и уходил прочь от конвоя. Он больше не отвечал огнём. На правом борту, ближе к корме, зияла свежая, чёрная от гари дыра — приличная, метров пять, если не больше, с обожжёнными краями и вырванными наружу конструкциями. Но, несмотря на такую рану, он двигался полным ходом. Дым из труб стелился над волнами, винты продолжали взбивать пенный след за кормой — крейсер не утратил хода.

Лёха прищурился. Почему его не добивают?

Два республиканских крейсера, вместо того чтобы завершить начатое и добить раненого исполина, начали разворачиваться обратно, возвращаясь к конвою. Их башни уже отворачивались от дымящегося франкистского судна.

— Странно как то… — буркнул Лёха себе под нос.

Самолёт снова вёл себя неоднозначно. То шёл ровно, как по линейке — послушный и отзывчивый. То вдруг будто задумывался: туже ходил штурвал, запаздывала реакция на данную ногу, лёгкое покачивание — как слегка пьяный, вроде бы способность к прямохождению не утрачена, но случатся лёгкие крены и зависания.

Лёха скользнул взглядом по приборам, нажал на педали, слегка потянул штурвал — проверяя, слушается ли машина, всё ли живо после встряски.

— Терпимо, — заключил про себя. — Лететь можно.

Он перевёл взгляд на юго-запад. Над тем местом, где держалась группа эсминцев, лениво описывали круги трёхмоторные светло-серые самолёты с чёрными крестами на хвостах. Итальянские. Пипистроне… или всё-таки Пипистрелло? Вроде бы как летучая мышь, припомнил Лёха, но всё равно звучит как-то… скабрёзно. Мысль пролетела и растворилась в шуме мотора.

Он заложил крен и направил машину в лёгкое снижение, выбирая, куда ткнуться следующей атакой.

Нащупал тумблер сигнальных лампочек и дал три коротких «бибипа» штурману. Лампочки на панели весело мигнули в ответ.

— Придётся, что ли, учить азбуку Морзе, — пробурчал Лёха, вспомнив с тоской нормальную радиосвязь на своей, поглощенной этой войной СБ-шке.

07 сентября 1937 года. Море у алжирского побережья, к северу от мыса Шершель.

Набрав скорость на снижении, Лёха чуть потянул штурвал, вывел СБ из пологого пикирования и заложил дугу, выходя в хвост отставшего итальянца.

Лишний раз мысленно плюнув в сторону конструкторов товарищей Архангельского и Туполева, Лёха признал, что скорость у самолёта по местным меркам была шикарная. А вот обзор — ни к чёрту! Послушный Лёхиной воле, самолёт плясал: то опускал нос, то слегка ложился на крыло, то выравнивался в горизонт, давая Лёхе хоть какой-то обзор.

Машина, дрожа, послушно вышла на курс. Солнце оставалось за спиной, и теперь он быстро накатывал на трёхмоторный «пипистроне», зависая над ним, словно топор палача над шеей приговорённого. Тот всё ещё заходил на дымящий эсминец, увлечённый задачей, даже не подозревая, что в небе, всего в четырёхстах метрах от него, уже прилетел пламенный пионерский привет родом из Советского Союза.

Эсминец внизу получил несколько попаданий, дымилась надстройка, его зенитные орудия молчали — видимо, итальянцы сумели подавить и так хилое ПВО корабля. Но теперь очередь дошла до самого итальянца.

Замыкающая, растянувшейся неровной колбасой тройку итальянских бомбардировщиков, машина шла на боевом курсе значительно медленнее валящегося на него сверху советского самолёта.

Стал отчётливо виден горбатый фюзеляж — выгоревший на солнце корпус, крупные разводы коричневато-зелёной камуфляжной краски, будто кто-то неуверенно водил по обшивке гигантской кисточкой. Хвост с чёрным «иском» на белом фоне и стилизованная летучая мышь, распластанная на фюзеляже. Прямо над кабиной круглой шайбой торчала турель с пулемётом, но стрелка в ней не было видно — похоже, он прохлаждался и рассматривал сброс бомб.

Лопасти трёх винтов — блестящие, чёрные, с белыми концами — вращались не синхронно, и один мотор немного дымил: судя по потёкам на крыле, его зацепило осколком. Из-под крыльев высовывались огромные шасси в грязно-зелёных обтекателях, похожими на перевёрнутые галоши, с торчащими амортизаторами.

Лёха шёл на сближение по широкой дуге, аккуратно подкрадываясь из мёртвой зоны, захватывая цель. Перемазанный штурвал стал липким и налился тяжестью в ладонях, нервы лётчика натянулись, как канаты. Он чуть сбросил газ, подстраиваясь под движение итальянца, как охотник, выверяющий последний шаг перед броском.