Чтение онлайн

Верхняя турель итальянца по-прежнему молчала, и это было почти чудом. Увлечённый атакой на корабль, стрелок прозевал приближение врага.

— Только бы штурман не начал шмалять издалека, — нервно прошептал Лёха. — Много мы тогда навоюем двумя ШКАСами-то.

Дистанция таяла на глазах — уже отчётливо вырисовывался хвост противника с чёрным крестом на фоне выгоревшей краски, вздутый кожух мотора с запёкшимися потёками масла и блеск остекления кабины, чуть искажённый кривизной фонаря.

— Ну давай, родной, — пробормотал он.

…и в следующую секунду СБ задрожал — штурман, выждав до минимальной дистанции, дал длинную, злую очередь из двух ШКАСов. Самолёт загудел, как струна. Лёха чувствовал вибрацию даже через штурвал.

Очередь легла почти идеально — от правого крыла через мотогондолу и дальше, по центроплану. Трассеры прошили обшивку «пипистроне» срывающейся красной цепочкой, рассыпаясь по корпусу, словно кто-то брызнул расплавленным металлом. Где-то в районе двигателя брызнуло пламя — на мгновение, но очень ярко. В следующую секунду со стороны фюзеляжа вырвался язык огня, и повалил густой чёрный дым. В верхнем люке мелькнул силуэт — стрелок, наконец-то проснувшийся.

Штурман снова дал длинную очередь. Теперь пули впились в корень крыла, там, где были основные баки и шли топливные магистрали.

— Попали! — радостно заорал Лёха, на миг забыв про всё.

«Пипистрелло» начал крениться вбок. Верхняя турель ожила — в воздухе мелькнули короткие вспышки, ответная очередь, но она ушла в молоко.

Ревя моторами, СБ за мгновение перескочил атакованный самолёт. Сзади раздалась очередь стрелка, внося свою лепту в повреждения итальянца.

Пара оставшихся «пипистрелло», увидев, как их товарища в считаные секунды превратили в огненный факел, даже не стали проверять, кто именно их атаковал. Они рванули на север — через море, к своим, отчаянно подвывая всеми тремя моторами.

Лёха мельком глянул им вслед: расстояние до них было приличное, и догонять, даже имея преимущество в скорости, было делом небыстрым.

— Ишь ты, рванули, как тараканы от керосина, — пробормотал Лёха, поглаживая штурвал.

С сожалением глянул на датчик топлива — дрожащая посредине шкалы стрелка начала свой неумолимый бег к красной черте, ясно говоря, что пора разворачиваться на обратный курс.

— Праздник кончился, — буркнул он себе под нос и, скрипнув зубами, развернул СБ — начались суровые будни.

И тут раздался треск, визг рвущегося металла и короткий скрежет — словно кто-то резко смял консервную банку. Филейная часть Лёхи вспыхнула болью, будто в нее приложили паяльной лампой. Он вздрогнул, почти выронив штурвал, и тут же заорал:

— Моя ж***па! — голос сорвался на визг. — Горит, сволочь! Чем я теперь ср***ть буду, а?!

Стрелок «пипистроне», очнувшийся в самый неподходящий момент, всё же сумел вслепую воткнуть остатки очереди куда-то по корпусу СБ — и, по всей вероятности, угодил прямиком в район кабины пилота… Или чуть ниже. Намного ниже.

За подбитым «пипистроне» потянулся рваный, чёрно-оранжевый шлейф — не дым, а настоящий горящий след, словно кто-то размазывал факелом смолу по небу. Лёха проводил взглядом, как бомбардировщик, пошатываясь, сползает вниз, всё ниже, ниже — и вот уже совсем рядом с волнами. Итальянец, видимо, не хотел гореть в воздухе и решил приводнить самолёт. И в какой-то момент, словно поймав волну, плюхнул машину на воду.

Высоко взметнулись брызги, двигатели клюнули в волны, крыло распласталось на поверхности воды, но он сел — пусть грубо, с рывком, но сел. Где-то в миле от дымящегося эсминца, над которым они только что кружились и атаковали.

Эсминец тут же оживился — радостно завалился в поворот, сбросил ход и, обдав корму бурлящей пеной, рванул к месту посадки. Видно было, как матросы уже суетятся на палубе, готовясь спустить шлюпку, машут руками, показывают в сторону самолёта.

— Ну, суки! Проклятые любители макарон, сейчас вам окажут ответное гостеприимство, — сквозь боль и слёзы плевался Лёха, отворачивая на курс домой. — Что б вам стоматолог не понадобился до конца жизни! Пересчитают вам сейчас все зубы и благодарность с занесением в грудную клетку выпишут!

Он качнул крылом, прощаясь, и СБ плавно ушёл в сторону Картахены, оставляя за собой дымящиеся следы чужой неудачи.

07 сентября 1937 года. Между ангаром технической службы аэродрома Лос-Альказарес и госпиталем Картахены.

Обратный час полёта до Картахены, наверное, будет вспоминаться Лёхе до глубокой старости — если, конечно, он до неё доживёт. Задница жгла, ныла, дёргалась и саднила, как будто туда засунули раскалённую головёшку и забыли вытащить. В голове вертелся дурной хоровод мыслей, одна другой краше: а если бы на пять сантиметров выше?..

— Переквалифицироваться в оперные сопрано? Уже поздно! Только не это… Меня девушки любить не будут! — в громко страдал наш герой.

Самолёт мотало на посадке — то ли боковой ветер гулял по полосе, то ли, увлечённый мыслями о страшном конце своей жизни, наш герой не мог сосредоточиться на управлении. Коснувшись земли, СБ знатно тряхнуло. В какой-то момент Лёхе показалось, что он вырубился — вспышка боли в седалище так сковала всё тело, что пальцы будто сами разжали штурвал. Но СБ, словно ничего не заметив, пробежался по полосе и, вздрогнув напоследок, замер.

Когда раненый джигит открыл фонарь кабины, с лицом, перекошенным от боли и нецензурной молитвой, попытался выбраться наружу — начался новый акт трагикомедии. Видимо, за два часа Лёхиного отсутствия население аэродрома уже напрочь забыло, как он выглядел перед вылетом. Или просто, не тренированные фильмами ужасов, не ожидали увидеть живого зомби.

Первым заорал механик — визг получился на редкость звонкий. Он отскочил от самолёта и стал креститься так, будто пытался изгнать дьявола. Лёха, весь в кровавых разводах, брызгах и пятнах, будто его выдернули с бойни, с перекошенной от боли физиономией, выглядел так, словно только что отгрыз кому-то голову.

Услышав ультразвуковой сигнал механика, идущие вразвалочку Проскуров с Остряковым увидели заляпанного кровью Лёху в жутком комбезе и тут же перешли с шага на крупный аллюр, почти галоп.

— ВРАЧА!!! — разнеслось по аэродрому так, что новомодная американская система громкой связи могла бы позавидовать.

Лёху аккуратно, но решительно уложили на живот — что, честно говоря, только добавило спецэффектов, явив миру порванный тыл комбеза со следами настоящей, честной крови.

С деловой суетой, свойственной эскулапам в белых халатах и советским лётчикам, прямо туда щедро и плеснули йода без лишних сантиментов — широким махом, так что жидкость тут же разошлась по незагорелой филейной части советского героя, по ткани, а потом и под неё, проникнув, кажется, ему прямо в мозг. Обожжённый воздух заполнился ядреным запахом антисептика и нецензурной поэзией в исполнении пострадавшего.