Чтение онлайн

Вход в трактир был со двора, а другой и въезд во двор — со стороны Столешникова переулка» (очерк «Грачи прилетели»).

Мы вышли на Петровку. Эта улица получила свое название от Высокопетровского монастыря (точнее, Петровского монастыря, что на Высоком). Некогда он находился за городской чертой и был значимым фортификационным сооружением — своего рода дополнительным фортом у Петровских ворот Москвы. Здесь протекала река Неглинная, по берегам которой лепились церковки и домишки «работных людей». Со второй половины XVIII в. на Петровке стала селиться знать, а после войны 1812 г. улица стала торговой. Начало ее новой репутации было положено в 1820 г. строительством на углу Кузнецкого моста (на месте нынешнего сквера перед ЦУМом) «галереи» — своеобразного торгового центра. Инициатива строительства принадлежала некоему генералу Татищеву, но вскоре галерею приобрел Солодовников — один из представителей широко известного в России тех времен купеческого рода. С тех пор здание получило официальное название «Пассаж Солодовникова». Интересно, что пассаж «дожил» почти до наших дней — его снесли только в 1945 г. Я рассказываю о пассаже Солодовникова не случайно — знатоки акунинских текстов сразу припомнят упоминание о нем; однако, чтобы четче привязать соответствующую цитату к местности, приведу ее несколько позже, когда речь зайдет о пересекающей Петровку улице Кузнецкий мост.

Кстати, фамилия почтенного коммерсанта возникает в пьесе «Зеркало Сен-Жермена» — там фигурирует «Вениамин Анатольевич Солодовников, председатель совета пайщиков «Доброго самаритянина», столь успешно торгующий «сушеными картофельными чистками».

За первой ласточкой торгового бизнеса последовали и другие — многочисленные магазины Петровки специализировались на книгах, модных аксессуарах, ювелирных изделиях. Для удобства посещавшей их публики здесь же размещались кондитерские и кафе. «Розенкранц залился краской. Несколько дней назад он тоже прибежал сияющий, гордый. Сказал, что он избранник Смерти, потому что ему ниспослан явный и несомненный Знак. Рассказал, что ужинал в кухмистерской Алябьева на Петровке. Перед завершением трапезы ему «от заведения» подали графин чего-то кровавого». Вы, конечно, помните этот забавный и в то же время жутковатый эпизод из «Любовницы смерти», когда замороченный готикой мальчишка усматривает зловещее знамение в порции обыкновенного морса.

Пассажи — крытые галереи со множеством небольших магазинов — были необыкновенно популярны в пореформенной России, и в центре Москвы можно найти много образцов этих архитектурных сооружений. «Кокорин выбрал место пошикарней, прямо возле Галофтеевского пассажа», — отмечает Ахтырцев, сообщающий Фандорину о кошмарных подробностях выбора места для публичного самоубийства («Азазель»). Галофтеевский (точнее, Голофтеевский) пассаж сначала назывался Голицынской галереей — по имени своего строителя, князя Голицына. Он тоже находился на Петровке и стоял рядом с Солодовниковским — на месте нового корпуса ЦУМа.

В «Шпионском романе» Егор, выбежав с Кузнецкого моста на Петровку, «кинул взгляд на ряд телефонных будок близ Центрального универмага Наркомвнуторга». Товарищ Дорин, разумеется, имел в виду построенное в 1908 г. здание магазина «Мюр и Мерилиз» (архитектор Р. И. Кляйн). В 1918 г. магазин национализировали, а в 1922 он открылся как «Мосторг». Так его и называли москвичи (версия Дорина-Акунина выглядит искусственной). Новый корпус был пристроен к ЦУМу (послевоенное название) в 1974 г.

Представляют для нас интерес и Петровские линии — здания пассажей, расположенные по сторонам одноименной улочки (по Петровке № 18 и 20). Это своего рода памятник бурному развитию торгового капитала, начавшемуся после отмены крепостного права. В 1861 г. несколько крупных коммерсантов организовали «Товарищество Петровских линий», которое скупило земельные участки под строительство и выстроило два огромных здания, нижние этажи которых сдавались под магазины, а в верхних разместились квартиры и гостиница. Тогда и возникла улица Петровские линии — в сущности, как проход между двумя рядами магазинов. Именно там Маса, с полного согласия Фандорина «захватив власть в столовой», обнаружил «японо-китайскую лавку», откуда «приносил пресного рису, маринованной редьки, хрустящих, похожих на бумагу водорослей и сладкой жареной рыбы» («Пиковый валет»).

Кузнецкий мост

Ну вот наконец и обещанная улица Кузнецкий мост. Попетляв по городу, мы снова вернулись в его историческое ядро: здесь в буквальном смысле каждый камень — свидетель минувших эпох.

В конце XV в. великий князь Иван III повелел поселить в этих местах мастеров стоявшего неподалеку Пушечного двора — о нем напоминает соседняя Пушечная улица. В те давние времена, естественно, подобных ориентиров не было. Говоря о расположении слободы, современники отмечали, что она находится «на скате Кучкова поля», имевшем самостоятельное название — Неглинный верх.

В XVII в. здесь была слобода кузнецов, называвшаяся Кузнецкая гора.

Мост, давший название улице, существовал в слободе практически со времени ее возникновения: он располагался на пересечении Кузнецкого моста с нынешней Неглинной улицей, бывшей тогда руслом реки. Особенно знаменитым он стал в 1753 г., когда примитивную деревянную конструкцию моста сменило изогнувшееся высокой дугой каменное сооружение. К этому времени улица уже не была ни ремесленной, ни «духовной», — она стала торговой, причем сразу же сформировалась специфическая особенность — лавки были по большей части иностранные. «Первоначально на ней торговали евреи, за ними немцы, а со второй половины XVIII века, после так называемого Троицкого пожара 1737 года, Кузнецкий мост становится московским центром французской торговли и очагом французской культуры, по выражению литератора 1808 года, «святилищем роскоши и моды», — рассказывает В. А. Никольский.

В 1817–1819 гг. Неглинка, как уже неоднократно упоминалось, была заключена «в трубу», а мост разобран. «Смешно, что будут говорить: пошел на Кузнецкий мост, а его нет, как зеленой собаки», — писал современник этих событий А. Я. Булгаков. Реконструкция проводилась в рамках восстановления города после пожара 1812 г., который, несмотря на всю трагичность, «способствовал… много к украшенью», как характеризует это событие грибоедовский персонаж. Действительно, центр города, освобожденный от ветхих старомодных строений, стал значительно презентабельнее; появились и гламурные местечки, едва ли не самым популярным из которых стал Кузнецкий мост. На нем снова открылось множество модных магазинов; по иронии судьбы, многие из них снова принадлежали французам — «героям» недавнего кошмара, хотя на вывесках появились и русские имена. Забавная подробность: на Кузнецком мосту было и одно (!) заведение кузнеца.

На рубеже XIX–XX вв. к магазинам и пассажам на Кузнецком мосту прибавились банки и здания акционерных обществ.

Кстати, тогда Кузнецкий мост был значительно короче: только в 1922 г. с ним объединили Кузнецкий переулок (участок от Большой Дмитровки до Петровки).

Кроме модной одежды на Кузнецком продавались предметы роскоши, к которым в то время относились и хороший табак, шоколад, вина. «Анисий, хоть табак и не употреблял по причинам экономии, не удержался, взял одну — больно уж аппетитно выглядели аккуратные, шоколадные сигарки с красно-золотыми наклейками. В подражание Эрасту Петровичу, зачмокал губами, разжигая огонек, и приготовился испытать райское блаженство, доступное лишь богатым господам. Видел он такие сигары на Кузнецком, в витрине колониальной лавки Сычова — по полтора рубля штучка», — это в «Пиковом валете» учтивый Фандорин угощает Тюльпанова. И «Рыбников», заметая следы, «поехал на Кузнецкий мост, в одежный магазин.

Сказал приказчику, что по ранению отставлен «вчистую» и желает обзавестись приличным гардеробом», после чего преобразился из небогатого штабс-капитана в солидного коммерсанта» («Алмазная колесница»).

Естественно, многие приходили на Кузнецкий мост не только за покупками: москвичи любили просто побродить по дорогим магазинам, разглядывая заморские диковинки, что называется, «людей посмотреть и себя показать». Сенька Скориков, восхищенный видом Смерти — «Маланьи там или, может, Агриппины» («Любовник Смерти»), отмечает, что она «девка, каких… никогда еще не видывал, даже на Кузнецком мосту». Это оживляет в памяти одну московскую быль. «В первой половине прошлого века [то есть XIX] на Кузнецком мосту в утренние часы можно было наблюдать самое необыкновенное зрелище: вереницу изящно одетых дам и кавалеров, подметавших улицу под надзором полицейских. Эти «дворники поневоле» являлись нарушителями полицейских правил и должны были подметать улицу в качестве карательной меры. Для большей чувствительности наказания полиция заставляла модников мести именно московскую улицу мод. Вокруг великосветских «дворничих» увивались обыкновенно с конфетами и цветами их кавалеры», — пишет Никольский.

На Кузнецком мосту происходит ряд небольших, но значимых событий. Именно здесь Ахимас следит за Вандой («Смерть Ахиллеса», глава «Петровка»). Здесь же Гэндзи — Фандорин и Маша Миронова — Коломбина гуляют после посещения кафе («Любовница смерти» глава «Охотный ряд»).

Во-вторых, здесь есть места, которые просто необходимо осмотреть. В предыдущей главе говорилось о Пассаже Солодовникова, и конечно же все читавшие «Пиковый валет» сразу вспомнили объявление, в котором некий господин Патек приглашает посмотреть на «чимпанзи с детенышем» в свой «Музей, что против Пассажа Солодовникова». Один мой знакомый, страстный поклонник Акунина, как-то рассказал о настоящей дискуссии, развернувшейся среди фанатов Фандорина вокруг этого в общем-то незначительного адреса, — лично мне она показалась тем более странной, что существенного влияния на ход событий романа посещение Тюльпановым музея Патека не оказывает. Однако подобная скрупулезность в изучении текстов писателя не может не подкупать — за ней просматривается приятная тенденция: русская молодежь начала активно интересоваться прошлым своей страны, своей столицы. Как мне удалось узнать, в ходе этой дискуссии кто-то высказал убеждение: никакого музея Патека не существовало; само имя его владельца — Ф. Патек — навеяно рекламой известной часовой фирмы. «Ни в одной книге, ни в одном справочнике такой музей не упоминается, — горячился мой собеседник. — Да и что это за музей, в котором демонстрируются живые экспонаты?»