Москва акунинская
Шрифт:
Проведем свое небольшое расследование. В Москве не так много мест, связанных с именем Брюса. Однако кое-какие подсказки Акунин читателям все же подбрасывает:
«— Вы Брюсовский сквер знаете?
— Да. Отличное место для з-засады, — признал статский советник. — Утром там пусто, никто из посторонних не пострадает. С трех сторон глухие стены. Стрелков можно по крышам расположить.
— И меж зубцов Симеоновского монастыря, архимандрит уже дал благословение ради такого богоугодного дела».
Итак, Симеоновский монастырь. Что имеется в виду? Симонов монастырь отпадает: хотя в конце XIX в. он уже оказался в городской черте, это была глухая окраина. Вокруг Симонова расстилались болотистые луга, на которых ютились деревеньки Кожухово и Дубровка. Вряд ли городские власти затеяли бы строить в этом захолустье благоустроенный сквер. В «Алмазной колеснице» эти места — окрестности Постылого озера — и выведены как глухая окраина: тут и «нефтяные резервуары общества «Нобель» (которым не место в населенных районах), и железнодорожный мост «строящейся окружной дороги» — границы тогдашней Москвы.
А вот если считать, что речь идет о переулке между Большой Никитской и Тверской, все логично. Никакого Симеоновского монастыря в тех краях не было, зато стояли два других: уже упомянутый Никитский и стоявший на Тверской — Воскресенский. Именно по Воскресенскому монастырю переименовали Неглиненские ворота Китай-города и близлежащую площадь. А располагался он как раз напротив въезда в Брюсовский переулок!
Приводимая подробность — расположить по крышам стрелков — сразу наводит на мысль о легендарной трехлинейной винтовке Мосина, принятой на вооружение как раз в 1891 г. Эта тонкая историческая деталь добавляет эпизоду убедительности.
Брюсов переулок (определимся и будем называть его сегодняшним именем) — место достаточно зеленое. В нем несколько сквериков, но большая часть из них слишком мала, чтобы вместить в себя описанную в романе топографию: «третья скамейка от входа», «аллея»… Это скорее палисадники. Поднятый над уровнем мостовой красивый сквер возле храма Воскресения Словущего первым бросается в глаза: там, кстати, есть и аллеи. Однако еще сравнительно недавно (на памяти старожилов переулка) на месте сквера стоял склад. А рядом с церковью был обыкновенный пустырь (по свидетельствам современников, изрядно захламленный крупным мусором). Но в Брюсовом переулке есть и еще один зеленый уголок, который вполне бы мог нас устроить: совмещенный с детской площадкой сквер напротив того же храма Воскресения Словущего.
Так уж вышло, что эта глава до сих пор угощала неконкретными «акунинскими» достопримечательностями. Вот и «Брюсовский сквер», как ни жалко, тоже может считаться одной из них. Дело в том, что и второй вариант отпадает. Никакого «сквера», а тем более детской площадки в 1891 г. на этом месте не было и в помине. Рядом расположено владение № 8. Когда-то здание было значительно больше, занимая основную часть территории сквера. В этом доме жил H. М. Карамзин; в скором времени в сквере напротив храма Воскресения Словущего предполагается поставить памятник выдающемуся историографу и писателю. А появился этот сквер на месте снесенной части дома № 8 в 1920-х гг.!
Вообще надо заметить, что в конце XIX в. переулок вовсе не был так богат растительностью. Один из сквериков появился на месте разбомбленного в Великую Отечественную войну строения, другие — на месте пустырей. К 1891 г. этот уголок Москвы в значительной мере утратил прежнюю респектабельность: так, в одном из домов (принадлежавшем купцу Косоурову), по свидетельству Гиляровского, располагался простонародный трактир. Рассказывая в «Москве и москвичах» о чудаках — братьях Стрельцовых, Гиляровский приводит следующую подробность: «Алексей по уходе брата отправлялся напротив, через Брюсовский переулок, в грязный извозчичий трактир в доме Косоурова пить чай и проводил здесь ровно час, беседуя, споря и обсуждая шансы беговых лошадей с извозчиками.
Сюда ездили лихачи и полулихачи».
Не могу удержаться от комментария. Затей г-н Пожарский даже ложную засаду на бомбиста, он не предложил бы проводить ее в оживленном переулке, соединявшем две крупные магистрали, в котором вдобавок размещался популярный трактир. Как рассказывает в своей книге «Меткое московское слово» современник Гиляровского этнограф Е. Иванов, извозчичьи трактиры функционировали круглосуточно — были ведь и ночные извозчики. Так что «в 9 утра» — время проведения операции — в трактир собиралось достаточно посетителей. А Пожарский обещает Фандорину: когда Грин и его сообщник «войдут, запечатаем… переулок». Уж наверное, Эраст Петрович, происходи этот разговор на самом деле, возразил бы Пожарскому: несколько десятков извозчиков, явившихся перекусить и остановленных полицейским кордоном, мгновенно разнесут пикантную новость по всему городу. О какой секретности в таком случае можно говорить? Да это все равно что послать «Боевой Группе» официальное предупреждение.
Пользуясь случаем, хочу заметить, что все эти «разоблачения магических фокусов» вовсе не вызывают у меня злорадства. В хорошей книге всегда должно быть место вымыслу. А Брюсов переулок — идеальное место для романтических приключений. Здесь, как нигде, чувствуется неповторимое очарование старой Москвы.
Никитские ворота. Малая Никитская улица
Вернемся на Большую Никитскую и пройдем к площади Никитских ворот — еще одному ожидающему пас месту.
Эта площадь возникла после сноса Никитских ворот Белого города — в 70-х гг. XVIII в. От нее расходятся два образованных на месте его стен бульвара — Никитский и Тверской. Свое название ворота получили по Большой Никитской улице — в те времена просто Никитской. За стеной Белого города в XVIII в. стоял дворец царицы Наталии Кирилловны — матери Петра I. Рядом со своим жилищем царица повелела возвести храм, который мы знаем как церковь Большого Вознесения. В 1827–1840 гг. храм был перестроен до неузнаваемости в стиле классицизма. По дворцу Наталии Кирилловны и храму продолжение Никитской улицы за воротами Белого города сначала называли то Царицынской, то Вознесенской. Однако уже к концу XVIII в. з гот участок тоже стали именовать Никитской улицей.
В 1799 г. при возведении храма Георгия Великомученика в городской застройке образовался проезд от Никитских ворот до Земляного вала. Достаточно долго его называли Георгиевской (в просторечии — Егорьевской) улицей, но к началу XIX в. он стал Малой Никитской улицей. С того же времени его древнюю соседку называют Большой Никитской. В 1948 г. ее переименовали в улицу Качалова — в честь знаменитого артиста МХАТа, но в 1993 г. к Малой Никитской вернулось исконное название.
Связанный с площадью Никитских ворот эпизод из романа «Азазель» помнит каждый, кто читал эту книгу. Возвращаясь из церкви после венчания с Лизанькой, Фандорин видит просящих милостыню воспитанников упраздненного «эстерната» и испытывает угрызения совести и недоброе предчувствие. Оно его не обманывает — следствию удалось выявить не всех, кто подвергся психологической обработке леди Эстер. Кто-то из них готовит Фандорину жестокую месть… «Лизанька сняла высокую белую перчатку и крепко стиснула Эрасту Петровичу руку. Он воровато приблизил лицо к ее вуали и быстро вдохнул аромат волос, духов и теплой кожи. В этот миг (проезжали Никитские ворота) взгляд Фандорина случайно упал на паперть Вознесенской церкви — и словно холодной рукой стиснуло сердце.
Фандорин увидел двух мальчуганов лет восьми-девяти в оборванных синих мундирчиках. Они потерянно сидели среди нищих и пели тонкими голосами что-то жалостное. Повернув тонкие шеи, маленькие побирушки с любопытством проводили взглядом пышный свадебный кортеж.
— Что с тобой, милый? — испугалась Лизанька, увидев, как побледнело лицо мужа.
Фандорин не ответил».
В «Шпионском романе» с площади Никитских ворот звонит в квартиру на Кузнецком мосту разыскивающий сообщников немецкий агент. Здесь же разворачивается один из волнующих эпизодов погони (там же).