Чтение онлайн

Я уехал из Праги в машине австрийского архитектора в сопровождении подрядчика из Богемии. Мы вырвались из города во время воздушного налета, пересекли границу и в сумерках достигли Линца.

В Линце друзья помогли мне продолжить путешествие до Тегенрзее, Верхняя Бавария. Сильный снегопад на целый день задержал мою поездку на санях к отдаленной горной деревне и летнему курорту Бад Крент, где жил со своей семьей герр Нобель, мой коллега по работе в Токио, а также дочери фрау Охеймб, умершей в Гродицберге на положении беженки. К счастью, в доме герра Нобеля нашлась свободная комната, и он предложил мне свое гостеприимство. Так я вновь нашел убежище, где мог подготовиться к встрече с грядущими бедами и, возможно, к тому, чтобы начать жизнь заново в оставшиеся мне годы.

Глава 7.

Беженцы

Личные испытания

Я долго раздумывал, следует ли добавлять к этой книге заключительную главу, относящуюся к событиям, случившимся за те три года, что прошли после того, как мне пришлось оставить свой дом. Представляя в настоящее время не более чем частичку той серой массы из десяти миллионов немцев, изгнанных из Восточной Германии, я и моя участь могут вызвать к себе не более чем средний интерес. Большинству из этих беженцев пришлось перенести куда большие испытания, чем мне, и многие из них могли бы рассказать о них более ярко и убедительно. Попытки описать судьбу Германии и те опасности, которые она таит для мира, кажутся мне тщетными и ненужными. Я не хочу вызывать упрек в склонности жаловаться на судьбу. Кроме того, что может быть более убедительным в этом отношении, чем превосходные книги и статьи, опубликованные в Америке, или "Письма к редактору", вышедшие в Великобритании, описывающие откровенно и жестко отчаянное, бедственное положение Германии? Когда писались эти строки - в июле 1948 года - излишне было указывать, какие последствия может повлечь за собой ликвидация восточно-германских территорий. "Битва за Берлин" - прекрасная иллюстрация этого.

Тем не менее, я все-таки добавлю несколько заключительных замечаний к предшествующему рассказу о моей жизни. Мне кажется, этим коротким описанием эмоций и событий, заполнивших те три года, что я провел на положении беженца, я могу помочь тем, кто разделил мою судьбу. Подобное описание может также послужить делу ознакомления внешнего мира с психологическими и физическими процессами, происходящими сегодня в Германии.

Весной и летом 1945 года серия оглушительных, ошеломляющих ударов постигла каждого немца - и как отдельного человека, и как члена социума. Немцам пришлось столкнуться с последствиями безоговорочной капитуляции Германии и ее полного разгрома. Это означало одно - обратились в прах труд многих поколений и столетние традиции. Еще более ужасным было разоблачение страшных преступлений, совершенных правителями Третьего рейха.

Но несмотря на это отчаяние, вздох облегчения раз за разом проносился по всей Германии по мере продвижения войск союзников на восток. Террор и притеснения стали невыносимы. Связь с западным миром отныне нужно устанавливать заново. Германии следовало бы лучше предоставить возможность работать, чтобы восстановить то, что разрушили ее правители, и мы надеялись на такой исход. Заявление генерала Эйзенхауэра о том, что войска союзников пришли не как освободители, но как победители, разрушило эти надежды и убило желание сотрудничать. А потом произошло нечто невероятное: Евразии позволили проникнуть в сердце Европы. Красная Армия выдвинулась к пригородам Любека, к Веймару, Дрездену и Вене. Даже сегодня, после прочтения большинства публикаций, касающихся конференции в Ялте, решения, принятые там, кажутся невероятными и необъяснимыми, рассматривать ли их с германской или с союзнической точки зрения, касаются ли они европейских или дальневосточных дел.

Столь же ошеломляющим и непонятным, с какой точки зрения на него ни взгляни, был следующий удар, нанесенный немцам: Потсдамская конференция и отделение Восточной Германии от рейха по линии, проходящей в 50 милях западнее Берлина. К этим 25% территории и богатствам, отсеченным от тела Германии, добавилось еще 25%, перешедших под советское управление. Поляки получили благословение на эвакуацию немецкого населения с отведенных им территорий.

При этом защитная статья, согласно которой эту эвакуацию следует проводить "организованно и гуманно", не выполнялась ни поляками, ни чехами, также получившими "добро" на изгнание от 3 до 5 миллионов судетских немцев, ни, конечно же, Россией в Восточной Пруссии. На протяжении последних нескольких лет миллионы немцев с этих территорий пересекли границы Западной Германии, все сильно нуждающиеся. И лишь самые крепкие среди них сохранили здоровье. Единственная охранная статья Потсдамского соглашения, гласившая, что необходимо поддерживать и сохранять экономическое единство рейха, никогда не работала из-за обструкции русских. Но даже три западные оккупационные зоны все больше и больше превращались в водонепроницаемые отсеки, поскольку управлялись на основе фундаментально различных законов и постановлений в отношении управления, выборов, финансов и денацификации.

Проводившаяся в Германии чистка среди нацистов и людей, занимавших руководящие посты при Гитлере, лишила политическую и экономическую жизнь страны тех мозгов, что позволяли государству функционировать и под нацистским правлением. В то время как десятки, если не сотни тысяч их во всех четырех оккупационных зонах годами содержались в лагерях для интернированных, значительная часть населения, с учетом членов их семей доходившая до 25% или около того, была лишена своих обычных профессий и постов и годами пребывала в тревожном состоянии неизвестности и беспокойства. То, что на протяжении этих лет питание населения никогда не достигало даже голодного минимума, что экономическая жизнь пришла почти к полному застою, явившемуся следствием неуверенности, вызванной военными разрушениями, дезорганизацией, бюрократическим вмешательством, инфляцией, налогами и что процветали "черный" и "серый" рынки - все это хорошо известно всем и нуждается лишь в том, чтобы быть упомянутым между прочим.

Моя новая обитель, Креут, избежала разрушений в те тревожные дни до и после капитуляции. Несмотря на тот факт, что Креут и Тегернзее были объявлены зонами Красного Креста из-за наличия здесь многочисленных госпиталей, войска СС стали окапываться в этих местах. В первые дни мая они вошли в наш дом и объявили, что он составляет часть главной линии обороны. Большинство солдат, почти мальчишки, казались восторженными энтузиастами, тогда как их руководители были жесткими, крутыми парнями. Однако казавшаяся неминуемой опасность полного уничтожения от американских бомбардировок в последний момент была отвращена от этих мирных горных курортов несколькими смелыми людьми, и среди них - швейцарский консул М. Фрей, который не побоялся вступить в спор с командованием американских соединений. Бомбардировка была отложена, и СС ушли.

Однажды погожим солнечным утром, 7 мая, в Креут вошли американские войска. Они просочились небольшими группами. Мой хозяин Нобель был приглашен на передовой пост в качестве переводчика. Он отправился на выполнение своей миссии без шляпы и пальто, и вернулся домой лишь спустя пятнадцать месяцев, поскольку был арестован и отправлен в лагерь для интернированных. Когда я вернулся после обеда с прогулки, в деревню, у двери остановился джип. Американские солдаты вошли в дом, спросив фрау Штейн, мать фрау Нобель. Она со своим мужем, который к этому времени уже умер, много лет жила в Соединенных Штатах. Ее старший сын, немецкий офицер, был убит на восточном фронте, а младший остался в Соединенных Штатах, но с начала войны она не получала от него известий. Спустившись по лестнице и войдя в кухню, она с криком бросилась к высокому американскому офицеру, обняла его и воскликнула: "Вальтер! Вальтер!" Это и был ее младший сын, который наконец нашел мать.

Прошли месяцы, прежде чем и меня коснулось постановление военного правительства, предусматривавшее автоматический арест всех должностных лиц, занимавших важные посты в годы нацистского режима. Тем временем русские захватили банковские депозиты и филиал Дойче Банка в Эрфурте, куда были вывезены мои акции и долговые обязательства (Эрфурт находился в русской зоне оккупации). Так что я потерял все свое состояние. Экспроприация, насколько это касалось меня, была полной. Объективно говоря, утрата собственности оказалась не столь роковым, непоправимым событием, как это можно было ожидать. В случае со мной радикальная и быстрая операция оказалась предпочтительнее медленной и постепенной процедуры. Что по-настоящему болезненно, так это утрата дома и кое-каких личных вещиц, напоминающих о прошлом.

Я был глубоко потрясен известием, которое недавно просочилось из Гродицберга. Оказывается, утром после моего ухода, в имение пришли русские офицеры высокого ранга, чтобы встретиться со мной. Они скептически отнеслись к словам слуги, что я неожиданно исчез со сцены в неизвестном направлении, обыскали дом и имение и угрожали расстрелять моих работников и слуг, поставив их в ряд у стены и целясь в них из винтовок. В течение следующего дня мебель, картины и все остальное было упаковано в ящики и отправлено в Москву. Старый замок на вершине горы с коллекцией средневекового оружия, мебели и картин был сожжен.

Гродицбергу суждено было разделить участь всех деревень, оказавшихся в русской и польской зонах оккупации. Мои работники и зажиточные крестьяне были арестованы и высланы в Россию для принудительного труда. 76-летний сторож и его жена были сразу же расстреляны. Мой управляющий, который был серьезно ранен, наступив на мину во время похода к железнодорожной станции, был добит русским часовым. Мой второй сторож умер от истощения в поезде. Оставшиеся вместе с товарищами по несчастью, всего 1800 человек, оказались в Карагандинской степи, в Центральной Азии, в 500 милях от китайской границы. Им пришлось работать на строительстве гигантской дамбы, их "норма", как русские называли ежедневный минимум работы, состояла в переноске девяти кубометров земли. Излишне описывать еду, жилье и климат. Спустя несколько месяцев от первоначальных 1800 человек осталось 700, большинство из них больные и непригодные к работе. Выжившие были отправлены в лагеря для интернированных с более терпимыми условиями, а некоторым даже позволили вернуться к своим семьям. Эту историю поведали мне мой садовник, и другой житель Гродицберга.