Чтение онлайн

Трагедия, постигшая человечество в сентябре 1939 года, слишком огромна, чтобы я мог позволить себе окончить эту главу жалобами на личные провалы, поражения и недостатки. И потому я считаю своим долгом добавить несколько замечаний о том, как можно было избежать катастрофы.

По моему мнению, начало войны между Германией и Великобританией несет на себе печать настоящей трагедии, в классическом смысле слова, для человечества в целом, не говоря уже о том, что трагедией является любая война как таковая. Обстоятельства и личностные особенности людей, руководивших нами в то время, сделали катастрофу неизбежной, катастрофу, которой можно было избежать еще десять лет назад. Трагедия наступила потому, что не оказалось на мировой политической сцене ни одного государственного деятеля, способного добиться установления продолжительного мира, когда общая ситуация в Европе, и в первую очередь в Германии, была благоприятной для этого.

Когда государственный деятель в Великобритании, наделенный необходимыми мужеством и проницательностью, берет на себя руководство этой поистине геркулесовой задачей, условия для успеха отсутствуют. Другими словами, трагедия англо-германской войны - это и трагедия Невилла Чемберлена.

У серьезных историков не может быть сомнений в том, что германские лидеры времен Веймарской республики были искренними и честными людьми, которые старались управлять своей родиной в соответствии с демократическими принципами западных держав и таким образом вновь интегрировать Германию в европейское сообщество. Они были готовы нести бремя, оставленное им режимом Вильгельма II и поражением Германии в Первой мировой войне. Но они были вынуждены настаивать и действительно настаивали потом, что Четырнадцать пунктов президента Вильсона должны быть приняты к рассмотрению и что следует изменить условия Версальского договора, которые оказались слишком суровыми, а потому реально невыполнимыми, путем мирных переговоров. Следуя в русле этой общей политической концепции, они предложили Локарно и вступили в Лигу Наций. Но Рур был оккупирован. Доверие Германии к западным державам, которое нашло свое выражение в подписании Локарнского договора, не пробудило никакой взаимности, а если и пробудило, то слишком поздно. Да и взаимность эта оказалась слишком незначительной. Огромные районы Германии остались оккупированными союзниками. Принцип равенства в отношении уровней вооружений был отвергнут. Речь шла лишь о разоружении Германии. Апелляция к статье 19 Договора Лиги Наций, необходимая плата за пересмотр условий договора, более не совместимых со сложившимися обстоятельствами, была осуждена. Робкие попытки двух прямых и честных людей, Куртиуса и Шобера, заключить австро-германский таможенный союз, были задушены в зародыше самым решительным образом. На протяжении этих четырнадцати лет государственное мышление, похоже, изменило руководителям западных держав. Будь Чемберлен на должности премьер-министра в те дни, его попытки ввести Германию в европейское сообщество наций были бы успешными. Лишь малая толика уступок, на которые он был готов пойти в 1938-39 годах, позволила бы оправдать надежды и желания, лелеемые в веймарские дни. Его энергия и настойчивость заставили бы и Францию занять подобную позицию.

Когда Чемберлен был призван, наконец, на премьерство, период стабильного развития подошел к концу. Разочарования в области внешней политики привели к тому, что на смену чувствам симпатии пришел скептицизм. Инфляция разрушила благополучие среднего класса и радикализовала консервативные элементы. Начавшаяся революция изменила социальную структуру Германии. Перемены были ускорены экономическим кризисом, который посадил более трети населения на пособие по безработице. В результате образовалась пропасть между радикализмом правых и радикализмом левых, что и привело к национал-социализму и коммунизму и потому способствовало провалу усилий "третьей силы" - Кабинетов Брюнинга, Папена и Шлейхера, не получивших поддержки ни от одного из этих радикальных течений. Оставался лишь выбор между революцией правых или революцией левых. Немецкий народ выбрал первое, не сознавая, что оба метода приведут к одинаковому результату.

С захватом власти национал-социалистами другие принципы усилились в определении германской судьбы, а именно, законы революции. Люди разного уровня и способностей были подняты на поверхность и заняли командные позиции. Фанатичные революционеры, беспечные демагоги, игнорирующие законы приличия, благопристойность и благополучие народа, вели страну курсом, который не мог не привести к катастрофе. Это трагедия немецкого народа, что компанию революционеров не сменили вовремя люди умеренной ориентации, отличной от обычного курса на революцию. Это была трагедия Чемберлена, что он пришел к власти слишком поздно, чтобы осуществить свои планы, которые сами по себе были вполне здравыми, что он доверял людям, которые были не государственными деятелями, сознающими всю полноту своей ответственности, а нигилистами, фанатиками и безумными революционерами.

Заповедь, которую он принял к сердцу как государственный деятель военного периода, заповедь, гласившая, что возведение здания новой Европы не должно было происходить без учета мнения послевоенной Германии, Германии, готовой сотрудничать, оказалась невостребованной и была отброшена.

Глава 6.

Война и катастрофа

Вторая мировая война

Итак, моя карьера государственного служащего, продолжавшаяся на протяжении 37 лет, подошла к концу. Я чувствовал и облегчение, и озлобление одновременно: облегчение от того, что моя связь с правительством, которая стала мне отвратительна, была, наконец, разорвана, а озлобление и горечь от того, что со мной так обошлись. Я решил ныне и впредь воздерживаться от какого-либо общения с германскими властями и вернуться в деревню. Соответственно, в столице я бывал два-три раза в год, проводя в Берлине по несколько дней. Я даже избегал встреч со своими старыми коллегами из МИДа. Единственным другом, с которым я поддерживал отношения, чтобы обмениваться мыслями и информацией, был Мольтке, но и он вскоре был назначен послом в Мадрид, где спустя несколько месяцев скончался от аппендицита.

С другой стороны, я был счастлив вернуться в Гродицберг навсегда и посвятить себя управлению имением - давно пренебрегаемой мной задаче, хотя общее состояние дел в имении было теперь весьма удовлетворительным, чему способствовали меры, принятые мною вскоре после смерти отца. Закладные были выкуплены полностью, хотя при этом пришлось пожертвовать почти половиной первоначального количества земли. Большая часть из оставшихся 1100 гектаров была занята лесом, однако 300 гектаров пахотной земли обрабатывались столь эффективно - 46% их них засевались сахарной свеклой и картофелем, - что можно было содержать 120 голов крупного рогатого скота и 200 свиней. В Гродицберге применялись интенсивные методы ведения сельского хозяйства, а дальнейшее повышение его эффективности достигалось путем достаточного снабжения имения сельскохозяйственными машинами, работой винокуренного завода и выращиванием овощей. Рыночное садоводство было также расширено и давало 33% продукции имения.

Я мог полностью положиться на своих работников. Почти все они в течение нескольких десятилетий служили у моего отца, а теперь стали работать у меня. Два сторожа, 40 и 30 лет, и сельскохозяйственные рабочие - дед, отец и сын из одной семьи, работали вместе все эти годы на обработке земли. Даже с польскими сельскохозяйственными рабочими у меня повсеместно наладились удовлетворительные отношения, поскольку поляки были вольнонаемными работниками, нанятыми мастером, а не мобилизованными. В течение десяти лет я доверял управление имением надежному и квалифицированному человеку, который распределял работу и контролировал ее исполнение - моему бывшему управляющему и другу герру Гронемейеру.

Так что в том, что касается моей роли в управлении Гродицбергом, ятчог ограничиться контролем и наблюдением. У меня не было желания по-любительски вмешиваться в повседневную работу людей, поскольку я с детства усвоил, что сельское хозяйство - одна из самых трудных и сложных сфер человеческой деятельности, в которой успехов добивается лишь тот, кто обладает комплексом знаний, опыта и своего рода инстинкта, чтобы делать нужные вещи в нужное время. Кроме трудностей человеческого аспекта сельского хозяйства, процесс сельскохозяйственного производства по сравнению с промышленным подвержен двойному риску: риску, вызванному производством скоропортящегося товара, и риску расстройства планов превратностями погоды.

Хотя я и воздерживался от непрофессионального вмешательства, я тем не менее придерживался стойкого убеждения, что мои присутствие и контроль были совершенно необходимы. Я чувствовал верность старой пословицы: "Das Auge des Herrn schafft doppelte Ernten" ( "Глаз владельца создает второй урожай"). Прежде всего, на мне лежала главнейшая обязанность - защищать мои интересы и интересы имения в постоянных столкновениях с правительством, политика которого была нацелена на все прогрессирующее урезание прав землевладельцев. В этом отношении характерным представляется эпизод, который едва не привел к экспроприации Гродицберга и изгнанию меня из родного дома.

В попытках достичь политической автаркии была поставлена задача добиться предельного использования производительных мощностей Германии. Такова же была и цель пятилетнего плана Геринга. Поиск всех видов минеральных богатств страны находился в самом разгаре. Близ Гродицберга геологи открыли месторождение меди, и хотя эта руда была низкого качества, с содержанием меди не более двух процентов, было сочтено целесообразным начать разработку и построить медную шахту, литейный завод и обогатительную фабрику. В качестве места для строительства домов для рабочих и их семей был выбран Гродицберг. В лесу, среди холмов, должен был быть построен современный город на десять тысяч жителей. План был готов, была даже сделана миниатюрная копия, которую намеревались выставить в Герлице, городе в Нижней Силезии, куда должен был приехать Гитлер по случаю партийного слета. Будь этот проект реализован, от моего имения остались бы две сравнительно небольшие полоски земли к востоку и западу от "Йозеф Вагнерштадта", как должны были окрестить этот город, увековечив таким образом имя гауляйтера Силезии.

Дело зашло уже очень далеко, когда весной 1938 года, я прослышал о нем, находясь в Лондоне. Стало ясно, что в течение нескольких месяцев изыскатели бродили по моему имению в поисках меди и подходящего места для города. При этом ни мой представитель в Германии во время моего отсутствия в Японии, герр Гронемейер, ни кто-либо другой не были даже предупреждены об этом.

Приехав в отпуск из Лондона летом 1938 года я нанес визиты соответствующим властям и прежде всего президенту округа, а также честолюбивому "отцу" этого плана, президенту Торговой палаты в Бреслау. Я был довольно откровенен и осудил методы, использованные в данном случае, квалифицировав их как "удар в спину", нанесенный мне во время моего отсутствия по долгу службы. К счастью, сюрприз, главной целью которого было получить благословение Гитлера, провалился, поскольку у фюрера не нашлось времени, чтобы посетить выставку с миниатюрной копией "Медного города". Таким образом, я выиграл время для подготовки к контрнападению, демонстрируя заинтересованным властям, что план расположения города был полностью непригодным по разным причинам, таким, как например, большое расстояние между шахтами и сталелитейным заводом, поэтому можно подыскать другие, намного более подходящие места. Когда более тщательная проверка предполагаемого месторождения меди обнаружила, что главная жила идет в сторону от Гродицберга, победа осталась за мной - город должны были построить где-то в другом месте. Миллионы марок были потрачены на этот "гигантский" проект без каких-либо реальных результатов. Шахты были залиты водой, сооружение завода пришлось отложить из-за недостатка материалов и сырья, а медь осталась неиспользованной. Этот эпизод был не только жизненно важным для меня, он также весьма показателен в отношении методов, применявшихся в годы правления национал-социалистов, и их абсолютного неуважения прав отдельных граждан.