Чтение онлайн

Но вы-то, сидящий в зале, вы знаете, что мир – другой! Что он не плоский, а объемный, что в нем не два измерения – ширина и высота, а три: еще и глубина.

Только почему, собственно, вы уверены, что мир именно такой: трехмерный? Это для вас очевидно? Другое – абсурд?.. А для «экранных людей», которые вас не видят, потому что вы не в их плоскости, и не подозревают о вашем присутствии за пределами их мира, для них глубина – абсурд. Так что очевидность – далеко еще не доказательство, и это давно знают художники. Видел я, кажется в «Литературной газете», юмористическую серию рисунков, вроде серий Бидструпа. Человечек на первой картинке; он хочет выйти на свободу, за картинку. Бежит направо – и ударяется в правый ее край, в раму. Налево – а там левый край. Бросается вверх, вниз – везде края, границы… Человечек растерян, задумывается, потом хлопает себя по лбу: нашел! И – уходит в глубину.

Ну хорошо, не будем тревожить фей, искусство – там свои законы. Возьмем вполне реальный случай, наш, из науки и техники: движение столбика ртути в термометре. Столбик во времени, с изменением температуры, удлиняется, сокращается, опять удлиняется… Построим график: ось абсцисс – время, ось ординат – высота столбика ртути. Получим волнистую кривую, у которой каждому моменту времени соответствует какая-то одна высота столбика, одна температура – та, которая была в действительности.

А что, если сейчас взять и совершенно произвольно, не имея на это решительно никакого права, но все же поменять местами обозначения координат? Кривая волнистая, и может получиться дичь: как будто в один и тот же момент времени столбик имел разные высоты, термометр показывал не одну, а несколько температур.

Абсурд. Очевидный абсурд! Это все равно что предположить, будто какой-нибудь электрон может одновременно сидеть вот хотя бы в этом куске мрамора на столе и в спутнике Юпитера… Так не бывает – в том мире, который мы видим.

Но возьмем еще один случай: просто систему координат X – У, и в их поле нанесем ряд последовательных положений одной движущейся точки – в виде прямой линии, параллельной оси X. Будет ли здесь для наблюдателя разница между движением и покоем? Будет. Но не для всякого наблюдателя. Если он смотрит с оси X, движение есть, если же с оси У – движения, очевидно, нет: прямая линия, параллельная оси X, проецируется на ось У в виде неподвижной точки. В одно и то же время точка и движется, и стоит на месте. И это уже как будто не совсем абсурд. Это скорее парадокс. Причем, возможно, в нем заключен какой-то еще не раскрытый нами общий смысл…

Вот что пишет Бартини в одной из своих специальных работ:

«Есть Мир, необозримо разнообразный и необозримо протяженный во времени и пространстве, и есть Я, исчезающее малая частица этого Мира. Появившись на мгновение на вечной арене бытия, она старается понять, что есть Мир и что есть сознание, включающее в себя всю Вселенную и само навсегда в нее включенное. Начало вещей уходит в беспредельную даль исчезнувших времен; их будущее – вечное чередование в загадочном калейдоскопе судьбы. Их прошлое уже исчезло, оно ушло.

Куда? Никто этого не знает. Их будущее еще не наступило, его сейчас также нет. А настоящее? Это вечно исчезающий рубеж между бесконечным, уже не существующим прошлым и бесконечным, еще не существующим будущим…

Мертвая материя ожила и мыслит. В моем сознании совершается таинство: материя изумленно рассматривает самое себя в моем лице. В этом акте самосознания невозможно проследить границу между объектом и субъектом ни во времени, ни в пространстве. Мне думается, что поэтому невозможно дать раздельное понимание сущности вещей и сущности их познания. Фундаментальное решение должно быть единым и общим…» [12] .

Но опять вопрос, как и об отвлеченных картинках на стенах его квартиры: а зачем все это инженеру, по горло занятому совершенно конкретным делом?

Несколько раз я слышал от ветеранов, знавших Бартини, что он был не совсем таким, каким я его изображаю. Не был он ни воспарившим философом, ни железобетонным большевиком-революционером, не только о том и думал, как бы ему выполнить юношескую клятву. И бесконечно терпеливым не был, и радостей земных не избегал…

Упреки справедливые, если я их заслужил. Верно, Бартини был живой человек, с нелегким характером (по-моему, об этом у меня ясно сказано), с сомнениями, едва ли свойственными истинно железобетонным натурам. Ни во что он просто так не «верил», ни в чем не был полоумно «убежден». Несмотря на свою врожденную смелость, кое-чего и кое-кого боялся, например Берию, но умел держать себя в руках. В детстве как-то черт его дернул объявить, что он прыгнет в воду с высоченной скалы: с нее перед этим прыгнул приезжий взрослый чемпион. Несколько часов Роберто в ужасе простоял на этой скале, под смех зрителей, – и все же прыгнул.

Добавлю, что всю жизнь он очень любил женщин. И они его любили, причем иногда далеко отставали от него по возрасту. Директор завода-смежника, бывавший по-семейному дома у Бартини, вдруг стал строго официальным: оказалось, он решил, что Бартини отбивает у него жену. Узнав об этом, Роберт Людовигович сдержанно, по своей манере, развеселился, потому что глаз он положил не на жену директора, а на его дочку, и успешно.

В ресторанах бывал… Особенно признавал тот, который при Северном речном вокзале, на Химкинском водохранилище. Занимал там столик на веранде, смотрел на воду и, страшно сказать, не спеша употреблял сто пятьдесят граммов. Ее, ее, не цинандали… А бывало и такое, о чем, уж вовсе не знаю, говорить ли. Скажу. В Таганроге однажды приятель купил ему шнурки за рубль старыми. Постановили обмыть покупку – и прогуляли семьсот рублей, целиком бартиниевскую премию, полученную в тот день. Тогда – это надо было суметь: это все равно что и сейчас семьсот, при нынешних ценах. Значит, не вдвоем старались.

Его способность читать невысказанные мысли и его силу воли я тоже не хочу приукрашивать. Бывший сосед Бартини по нарам вспоминал, как блатные у них принялись упорно вязаться к одному хилому политическому. Бартини сказал их главному: «Будешь иметь дело со мной!» – и тот велел своим оставить беднягу в покое. Я эту историю слышал от самого Бартини, и в его изложении сила воли тут была совершенно ни при чем. Не подействовала бы она в той обстановке. Причем была – просто физическая сила Бартини, только что тогда доставленного в тюрьму, еще не отведавшего допросов.

История его детства, говорят мне, тоже остается под большим вопросом:

 – Вы обращали внимание на его руки? Широкие, мощные, руки рабочего человека…

 – Он и был рабочим, в Милане, вернувшись из плена.

 – Нет, такими руки становятся в детстве. Или с такими люди рождаются. Кстати, есть сведения, что и родился он не в Мишкольце, а в Каниже на Тисе, в нынешней Югославии.

 – Ну и что из этого следует?

 – Из Канижи – ничего, кроме уточнения биографических данных, а вот руки!.. Можете не соглашаться, но мы когда-то решили между собой, что, видимо, бароны нашли и усыновили его не трехлетним, а уже узнавшим, что такое труд, бедность, может быть, и голод. И тогда понятнее делается его разрыв со своим классом, уход в революцию, а также его поразительное внимание к чужим нуждам. Свои начальственные пайки у нас он раздавал. Его спросил один шутник:

 – Роберт, а сам-то ты как?

 – Как все.

 – И тебе ничего не нужно?

 – А тебе что нужно?

 – Мне? Мне вечером надо дров напилить, наколоть!

 – Пошли…

И пилили вечером, кололи. Мы назавтра дали прикурить этому шутнику!

Бартини был разным. Таким, каким я его знал, таким, каким его знали другие. Был и деловым инженером.

Однажды он вернулся к «итальянским оливкам» и «русской картошке», а от них к своему еще детскому недоумению с «воплощением, переплетением и взаимопроникновением вещей»: