Чтение онлайн

Дневник лежал там же, где мы его оставили. Я села на корточки и долго рассматривала вполне миролюбиво выглядящую вещь. Золотое тиснение поблескивало в утренних лучах солнца, а ленточки были такими чистыми и гладкими, словно их никогда не развязывали. Я провела пальцем по тому месту на обложке, где вчера видела след от пули. Ни трещинки, ни вмятины.

Когда я решилась взять дневник в руки, опять испытала острое желание писать.

– Хорошо, я сделаю все, что ты просишь, – обратилась я к адской вещице, перенося ее на стол. – Только не трогай его.

Произнести имя мужчины я побоялась.

Я открыла дневник и пролистала первые страницы, вглядываясь в строки – никаких изменений. Все восклицательные знаки восторженной дурочки оказались на месте. Но когда дошла до той, где я впервые упомянула Санджая, и где он спрашивал у дневника «Что ты хочешь?», не нашла ни выжженного места, ни черной кляксы. Совершенно чистая страница. Последний абзац заканчивался на моих словах о йоге, которого я так и не встретила.

Дневник предлагает мне мировую? «Начнем с чистого листа» – так надо понимать его «самоочищение»?

«А где же йог?» – написала я.

Из-за стены за бассейном послышалась негромкая музыка. Чистый женский голос пел тягучую песню, в которой, как мне казалось, повторялась одна и та же фраза.

Ом! Сарвешам свастир бхавату

Сарвешам шантир бхавату

Сарвешам пурнам бхавату

Сарвешам мангалам бхавату.

(Ом! Пусть благо будет у всех,

Пусть мир будет у всех,

Пусть удовлетворение будет у всех,

Пусть процветание будет у всех.

Мантра)

Я поднялась на скамейку у бассейна и заглянула в соседний двор. Там в позе лотоса сидел полураздетый старик. Его глаза были закрыты, спина выпрямлена. На коленях он держал ладони, обращенные к небу.

– Вот тебе, Ильсиюша, и йог. Просила – получай, – произнесла я, возвращаясь к дневнику.

Скажи мне кто-нибудь месяц назад, что я буду подчиняться требованиям вещи, шантажирующей меня смертью близких или чудесным образом исполняющей желания, посчитала бы этого человека сумасшедшим.

Я стояла над дневником и смотрела на чистую страницу, где совсем недавно полыхали ненавистью слова. Дневник стер их, словно ему самому было плохо от выброшенной отрицательной энергии. Я никогда не положу камень в протянутую руку, пусть при этоми веду себя как наивная мечтательница, пытающаяся договориться со злом.

«Здравствуй, мой дорогой дневник», – написала я, обращаясь к нему так же, как тогда, когда верила, что делюсь секретами с другом. – «У меня есть еще одно заветное желание. Хочу, чтобы в этом доме все были счастливы, исчезла злость и ненависть, воцарились любовь и доброта».

На моих глазах слово «любовь» растаяло, словно его и не было.

«Что случилось с любовью?» – написала я.

«Ее нет. Только ложь и предательство».

«Кто тебя обидел?»

«Мужчина».

«Кто ты?»

Я ждала ответа, затаив дыхание.

Прошла минута, другая.

Молчание.

Я приготовилась задать следующий вопрос и уже прикоснулась к странице дневника, как вдруг проявилось имя.

«Лаванья».

Ручка выпала из моих пальцев и покатилась по гладкой поверхности стола. Издаваемый ею звук резал по оголенным нервам.

– Лаванья, – прошептала я.

«Никогда не расставайся со мной», – потребовала она. – «Никогда не подпускай к себе мужчину. Оставайся чиста. Иначе он умрет».

– Сия, почему ты здесь?

Надо мной стоял Санджай. Поглощенная беседой с дневником, я не услышала его шагов, как, впрочем, и шума двигателя.

Испугавшись, что он прочтет страшные слова, торопливо перевернула страницу и порезалась об ее край. Такое иногда случается – бумага режет как бритва. Острая боль заставила меня зашипеть и сунуть палец в рот, но, опустив глаза, я увидела, что капля крови быстро впитывается в дневник.

– Что это? – прошептала я, когда на странице начали проявляться английские слова. За ними поползли слова на хинди – знакомая по индийским фильмам вязь деванагари. Строки наслаивались друг на друга, переплетались с предложениями, написанными кириллицей, превращались в нечитаемые. Еще мгновение и оказалось невозможным разобрать даже те слова, которые писала сама.

Санджай склонился над дневником и тоже перестал дышать.

На наших глазах бумага темнела, корежилась, покрывалась пятнами плесени. Чернила расплывались, а атласные ленты теряли блеск и осыпались.

– Вот его истинное лицо, – прошептала я, боясь отвести от дневника глаза, ожидая подвоха. Пусть бы он рассыпался в прах или сгорел, мы бы вздохнули с облегчением, но на столе лежала дурнопахнущая книга, а испорченные временем страницы переворачивались сами по себе, словно кто-то неведомый листал их. – Жаль, трудно разобрать, что здесь написано.

– Смотри, твои записи закончились.

Следы шариковой ручки перестали накладываться на то, что было написано чернилами. Но прочесть смесь английского с хинди по-прежнему не удавалось.

– Дневник вели все три девушки?

– Да. И одна из них была первой. Мне кажется, она запустила череду несчастий.

– Самоубийца Лаванья? Как ты думаешь, это ее деванагари?

– Не знаю. Но их точно было трое. Почерк девушек, пишущих на английском, сильно разнится. Смотри, один мелкий, словно бисер, другой крупный, вытянутый вверх. – Санджай, не прикасаясь, указал на буквы, вылезшие за поля.

Мы боялись дотронуться до дневника, его ветхие страницы источали запах гниения. Иногда движение прекращалось, и мы видели, каких усилий стоило дневнику разлепить страницы, испорченные плесенью.