Чтение онлайн

Все остальное совершилось с ужасной быстротой. Я преспокойно соображал, что через одну минуту поезд будет уже у моста, как вдруг услышал голос. Это был голос ребенка, и прозвучал он где-то очень близко от нас, но что именно говорил ребенок, я не разобрал.

Я быстро огляделся вокруг и убедился, что около нас несомненно никого не было. Однако ведь я отчетливо слышал, что голос прозвучал совсем рядом. Тут снова стало слышно, что женщина зовет кого-то, а в ответ опять раздался детский голос. На этот раз ребенок весело смеялся. Затем я сразу понял, что происходит, когда увидел, что Роллинзон влез на самый верх стены моста (она была нам приблизительно по плечо) и смотрит вниз. Я сделал то же самое.

Когда я заглянул вниз под арку моста, то увидел именно то, что искал. На самой линии стоял маленький мальчик, лет трех. Каким-то образом он спустился сюда и теперь стоял, расставив свои маленькие ножки, на самых рельсах. Глядя по направлению подходившего поезда, малютка размахивал ручонками и что-то весело лепетал. Его-то голосок я и слышал.

Мне некогда было раздумывать, каким образом такой крошка пробрался сюда и понимает ли он, что идет поезд. Я почувствовал, что сердце мое сжалось от ужаса, и увидел, что Роллинзон спустился по стене и бежит к деревянной изгороди, отделяющей железнодорожный путь от дороги. Я слышал, как он вскрикнул и как в ту же минуту громко закричала женщина у домика. Она заметила, как побежал Роллинзон, и сразу догадалась, в чем дело. Я поспешил за Роллинзоном. Изгородь была довольно высокая, но между двумя нижними перекладинами был достаточный промежуток, и он проскользнул через него. Лишь только он сделал это, поезд дал свисток. Он уже огибал поворот у холма и со страшным шумом спускался в лощину. В эту минуту я был положительно вне себя. Ребенок обернулся к нам и смеялся, спокойно продолжая оставаться на рельсах. Перед нами было еще два препятствия, а именно: канава с зеленой тинистой водой и целая сеть телеграфных проводов. Рельсы, на которых стоял ребенок, находились футах в трех-четырех от канавы.

Раздумывать, как поступить, Роллинзону было некогда, но часто бывает, что это к лучшему. Именно так случилось и на этот раз. Роллинзон перепрыгнул через провода, держась за них левой рукой. Правую руку он протянул, чтобы схватить ребенка за воротник. В этот момент я увидел надвигающийся с грохотом и свистом локомотив… Роллинзон сильным движением дернул ребенка к себе.

Прошло еще три-четыре секунды, не менее. Все это время стоял оглушительный шум. Ребенок заплакал, сзади кричала мать, но все это терялось за грохотом, треском и сотрясением почвы от промчавшегося поезда. Гул этот продолжался еще одну ужасную минуту, а затем он затих. Ребенок и Роллинзон лежали вместе у проволочной сети, я только успел перепрыгнуть через канаву, а женщина пролезла в деревянную изгородь.

Это была очень скверная минута для всех нас. Женщина совсем обезумела и сама не знала, что ей делать: приласкать ли ребенка, спасенного от беды, или побранить его за то, что он попал в эту беду. Так и не решив, что ей выбрать, она одновременно и бранила, и ласкала его. Ребенок громко плакал, он был страшно перепуган. Роллинзон был бледен как полотно, а я ошеломлен и оглушен.

Мы поспешили выйти на дорогу. Роллинзону хотелось поскорее убраться с рельсов, да и мне тоже. Оба мы испытали такое ощущение, которое должно было надолго запомниться нам. Потом женщина начала рассказывать, все время пристально и изумленно глядя на Роллинзона. Это была очень миловидная, совсем молоденькая женщина. Казалось, что ей чрезвычайно трудно высказывать вслух свои мысли. Но мы все-таки узнали, что ее муж – железнодорожный кондуктор и что он часто проезжает по этому пути со своим поездом. Ребенок привык ожидать отцовский поезд, и ему позволялось смотреть на него сквозь деревянную изгородь, в то время как поезд проносился мимо. Раньше он никогда не отваживался выходить за изгородь, по крайней мере его матери ни разу не приходилось замечать этого. В этот раз он вышел на рельсы, а результат мы все видели сами.

Рассказав нам все это, она принялась плакать, потому что ее нервы были изрядно расстроены. Только в это время мы заметили, что наша компания состояла из пяти человек, а не из четырех, и что этот пятый очень похож на иностранца.

Это был тот самый господин в панаме, которого несколько минут тому назад я видел идущим по дороге. Уже темнело, и благодаря темноте и нашему общему возбуждению он присоединился к нам незамеченным. Он шел рядом с женщиной и, конечно, слышал все, что она нам рассказывала, но до сих пор он не сказал нам ни слова. Это был человек средних лет, крепко сложенный и очень суровый на вид, с серьезными глазами и бородой, в которой пробивалась седина. Лишь только я успел как следует рассмотреть его, как он обратился ко мне.

– Вашему другу, кажется, дурно? – сказал он. – Вам надо дать ему воды.

Не успел он договорить, как Роллинзон повис на моей руке.

– Поддержи меня, Браун, – слабым голосом произнес он, – у меня в глазах… темнеет, – и только я успел обхватить его рукой, как он действительно лишился чувств.

Женщина побежала в дом за водой.

– Не пугайтесь, – сказал господин в панаме, увидев, что я немного струсил, – ведь это просто обморок. Он придет в себя через несколько минут. Дайте-ка я отнесу его в дом.

Положив свою трость, он взял Роллинзона на руки и легко понес его к дому. По его указанию я побежал вперед и вынес наружу стул, тогда как женщина уже ожидала нас с водой. Господин в панаме посадил Роллинзона на стул и начал смачивать ему виски.

– Он смелый мальчик, – сказал он, – только немножко нервный. Откуда он?

– Мы из Берроу – из школы, если знаете. Мы были в Лейбурне и теперь возвращаемся этой дорогой.

– Понимаю. А как его зовут?

– Роллинзон.

Господин в панаме больше ничего не спросил, он молча и заботливо продолжал свое дело. Наконец он спросил у женщины, нет ли у нее в доме вина.

– Только бузинная настойка, сэр, – отвечала она. – Но ее у нас сколько угодно.

– Это отлично поможет, – сказал он. – На грейте-ка ее немножко, только поскорее.

Она ушла за вином. Минуту спустя, к моему большому удовольствию, Роллинзон открыл глаза. Первое лицо, которое он увидел, было лицо незнакомца, и, конечно, это очень смутило его, но когда он заметил меня, то быстро опомнился.

– Пожалуйста, не волнуйтесь и не торопитесь, – сказал господин в панаме. – Вот это вы должны выпить. Нет, нет, не маленькими глотками, пейте сразу.

Роллинзон послушно взял стакан. Наш новый знакомый наблюдал за ним, пока он пил, и улыбнулся, когда увидел, что на щеках моего приятеля появляется румянец.

– Ну, кажется, теперь все в порядке, – сказал мужчина. – Всему причиной был этот внезапный толчок. Сможете ли вы теперь дойти домой?

– Конечно, сэр, – отвечал Роллинзон, уже совсем пришедший в себя. – После такого лекарства я мог бы пройти и десять миль. С моей стороны было ужасно глупо упасть в обморок.

– Ну, за это, мой милый друг, никто вас не осудил бы. Вы действовали очень смело и показали удивительное присутствие духа.

Женщина тотчас же присоединилась к его словам, и Роллинзону стало не по себе.

– Время идет, – сказал он, сразу заторопившись, – а к половине девятого нам надо вернуться, не так ли, Браун?

– Да, – подтвердил я. – Пора трогаться в путь.

Мы пожелали им «доброй ночи» и отправились, а господин в панаме и женщина остались у двери дома и глядели нам вслед. Пройдя некоторое расстояние и оглянувшись назад, мы увидели уже только одну шляпу этого господина. Потом, когда и она скрылась из виду, Роллинзон заговорил.

– Ты ничего не рассказывай об этой истории, Браун. Я хочу сказать – в школе.

– Почему же? – спросил я.

– Потому что мне бы этого не хотелось. Будет так много разговоров и расспросов. Обещай мне.

В эту минуту я с удовольствием обещал бы ему все, что бы он ни попросил у меня, и, мне кажется, что и вы теперь уже достаточно узнали Роллинзона и понимаете, что он по натуре своей ненавидел всякие толки по поводу чего-либо, сделанного им самим. Я дал ему слово, и мы поспешно продолжили наш путь.