Чтение онлайн

Но ряд замечательных приключений этого вечера еще не закончился. На некоторое время Роллинзон погрузился в молчание. Я, конечно, объяснял это себе тем, что он находится под впечатлением от пережитого приключения, но вот он снова заговорил:

– Я хочу тебе рассказать одну вещь, Браун.

– Да? Что же именно?

– Это касается лично меня, и это очень дурная вещь. Он смотрел и говорил так серьезно, так трагично, что я встревожился. Но не успел я задать ему вопрос, как он уже продолжал, торопливо и горячо:

– Я давно уже хотел это рассказать тебе, с тех самых пор, как мы лучше узнали друг друга, но все как-то не удавалось. Я хотел сделать это еще тогда, когда ты пригласил меня к себе в Гекстэбль, потом в каждый из тех дней, что мы прожили там, и, наконец, теперь, когда мы собирались устроиться с тобой в одной комнате. Я сам не знаю толком, почему я этого не сделал, быть может… быть может, потому, что я боялся, как бы нам не разойтись из-за этого.

В это время мы стояли на повороте дороги, которая должна была привести нас к школе. В одном месте у изгороди была приступочка, к ней-то я и направился.

– Не лучше ли нам поговорить здесь, – сказал я. – Минут пять мы можем уделить этому. Неужели ты думаешь, что что-нибудь может заставить нас разойтись?

– Не знаю, право… Но с некоторыми из мальчиков – наверняка. Ты ведь сам знаешь, каковы они у нас в Берроу. Я ни за что на свете не рассказал бы этого никому, кроме тебя. Если бы это вышло наружу, я не остался бы в школе ни одного дня.

– Неужели? Что же это такое, наконец, раз ты уже решился рассказать мне?

– Да, тебе я должен сказать это. Только как бы оно тебе ни показалось, никому другому ты не должен и словом заикнуться.

Видя, как он серьезен, я обещал, что не скажу никому. Тогда Роллинзон почти шепотом поведал мне свою тайну.

Он говорил недолго, а когда закончил, то с тревогой ждал, что я скажу в ответ. Теперь мне кажется, что только что пережитое нами приключение с поездом и было причиной того, что он заговорил об этом со мной в тот вечер. Оно явно взволновало, возбудило его и даже настроило на немного истерический лад. Так или иначе, я был доволен, что он сказал мне все, и жалел, что он не сделал этого раньше.

– И это все? – спросил я.

– Да.

– Хорошо, даю тебе слово! И ты воображал, что из-за такого пустяка мы с тобой можем разойтись?

– Да. Я боялся, что так будет.

– Так дай уж и мне сказать теперь откровенно, что я думаю о тебе. Ты был глуп, как осел, настоящий Осел, с самой большой буквы! А теперь идем в Берроу.

Нельзя сказать, чтобы назначенная большая премия оказала особенное влияние на наши школьные занятия. Правда, в первые дни многие из нас отправились в библиотеку за книгами по Южной Африке, и в течение этого семестра уроки географии были самыми интересными для пятого и шестого классов. Но все-таки через неделю, как и вообще всегда, на первый план снова выступил крикет. Книги о Южной Африке отправились по разным углам или спокойно улеглись на книжные полки, и все пошло по-прежнему. Мальчикам стал надоедать этот вопрос, а те, кого он еще волновал, не заражали других своим волнением.

Один из наших лучших учеников, Стефенсон, выразил намерение попытаться получить премию и работал изо всех сил, даже крикет потерял для него свою привлекательность. У меня лично премия была на втором плане. Что же касается Роллинзона, то я отлично знал, что в его мыслях она занимала первое место. Он достал себе толстую книгу «История Южной Африки», которую держал в верхнем ряду на нашей новой полке, и нельзя сказать, чтобы он давал ей долго залеживаться и покрываться пылью от недостаточного использования.

В четверг на следующей неделе после нашего приключения с ирландским поездом мы оба встали рано. Я собирался бросать мяч для Моррисона, который был довольно силен в крикете, а Роллинзон сказал, что ему нужно кое-чем заняться. И я догадывался, что это «кое-что» отчасти был греческий урок, а отчасти – толстая книга «История Южной Африки».

Нас было довольно много на крикете в это утро, и я не мог пожаловаться на собственную неудачу. Так что когда мы возвращались к завтраку, я был в очень хорошем расположении духа и всецело увлечен крикетом. Случайно я шел вместе с Моррисоном. Войдя во двор, мы столкнулись лицом к лицу с Филдингом, и Филдинг остановился поговорить с нами.

Как я уже сказал раньше, Филдинг стоял во главе партии, которая была против появления в Берроу стипендиатов от графства. Он был очень высокого мнения о самом себе, а его манеры были высокомерны до невозможности. Ничем другим он больше не отличался: для игр и спорта он был слишком ленив и к тому же слишком самонадеян, чтобы учиться чему-то у кого-либо из товарищей.

Своих товарищей он ценил сообразно с тем, кто был их отец, и одно время считал нужным быть любезным со мной. Но с тех пор как я сошелся с Роллинзоном, отношение Филдинга ко мне переменилось.

– Эй, Браун! – сказал он. – Эта штука вам очень удалась!

Тон у него был самый насмешливый, и я ответил ему сообразно с этим:

– Неужели? Мне очень приятно это слышать.

– Да. Выдумкам вашего пятого класса конца нет. Вас ничто не останавливает. Я так думаю, что завтра вы попадете в «журнал», а послезавтра в Королевскую академию.

– Раз уж вы так говорите, то какие же в этом могут быть сомнения, – спокойно ответил я.

– Только вот что, – сказал Филдинг, – если невежде позволительно быть критиком, то вам надо кое-какие штрихи исправить. Голова немного велика, знаете ли. Потом ноги, – вы не очень-то постарались их сделать. Что за фантазия – изображать ноги учителя, да еще второго учителя, просто двумя-тремя линиями!

Я ничего не понял, но не хотел этого показывать.

– Ну, а еще какие недостатки? – спросил я. – Что вы скажете?

Филдинг, казалось, что-то соображал.

– Нет, – ответил он, помолчав. – Больше я ничего не могу вспомнить сию минуту. А если вспомню, то скажу вам, – и с этими словами он прошел в ворота.

– В чем дело? – спросил меня Моррисон.

– Я совсем забыл спросить его об этом, – беззаботно ответил я.

Но чтобы узнать, в чем дело, нам и не понадобилось спрашивать Филдинга. Когда мы вошли в большой коридор, то застали там целую толпу мальчиков, собравшихся перед доской. Они что-то разглядывали и трещали точно сороки. Подойдя ближе, мы увидели, что их привлекло, и поняли, о чем говорил Филдинг. Это был грубо исполненный рисунок – карикатура, сделанная на листе белой рисовальной бумаги и приколотая к доске всеми своими четырьмя уголками.

Правда, что это был очень ловко сделанный рисунок и на него стоило посмотреть. Он был нарисован чернилами, а подпись была сделана отчетливыми печатными буквами. Сверху, над рисунком, стояли всего две буквы «М. А.». Это сразу давало указание к разгадке карикатуры, хотя смысл ее и без того был достаточно ясен.

Она изображала человека, черты лица которого, очевидно, были изучены до мельчайших подробностей. Длинное узкое лицо, кислая, неприятная усмешка, густые черные брови – всякий в школе сразу сказал бы, что это лицо мистера Хьюветта, и ничье больше. И на рисунке мистер Хьюветт был изображен в мантии и шапочке магистра философии, только мантия была ему чересчур велика, так что ее полы далеко волочились за ним.