Чтение онлайн

И понимание: я больше не могу притворяться, что это просто игра. Что мои чувства — просто слабость.

Это не слабость.

Это сила. И я использую её, чтобы сжечь весь мир Воронова дотла.

Держись, Ника. Я рядом. Я никуда не уйду.

РУСЛАН

Клиника Леонида спрятана в неприметном особняке на Остоженке, и только посвящённые знают, что за фасадом старинного московского дома скрывается одна из лучших частных реанимаций в стране. Деньги здесь не задают вопросов, а врачи умеют молчать — идеальное сочетание для людей моего круга.

Машина ещё не успевает полностью остановиться у служебного входа, когда двери распахиваются и на улицу выбегает бригада в бирюзовой форме с каталкой наготове. Передо мной Леонид, худощавый мужчина с седой бородкой и цепким взглядом хирурга, уже ждёт на крыльце, натягивая перчатки.

— Сколько времени без сознания? — спрашивает вместо приветствия, пока я осторожно передаю безвольное тело Ники на руки санитарам.

— Не знаю точно. Минимум час. Максимум — три.

Внутренний аналитик фиксирует детали: расширенные зрачки, нитевидный пульс, синюшность губ. Всё остальное во мне орёт от страха так громко, что я почти глохну.

Ещё вчера я чувствовал, как её пульс бешено бьётся под моими пальцами, когда сжимал её горло в порыве страсти. Она была горячей, живой, её кожа горела под моими ладонями, а сейчас... сейчас она холодная, как мрамор. И я боюсь, что этот слабый пульс остановится навсегда.

— Симптомы?

— Сопор. Дыхание поверхностное, редкое. Подозреваю передозировку седативных — в чае была мелисса, скорее всего, маскировала вкус препарата.

Леонид коротко наклоняет голову в знак согласия и бежит рядом с каталкой, его пальцы уже на её запястье, считают пульс.

— Какой препарат?

— Не знаю.

— Чёрт, Руслан...

— Я знаю, — обрываю его. — Делай что можешь.

Двери реанимации захлопываются прямо перед моим носом, отсекая меня от неё стеклянной стеной. Через прозрачную перегородку я вижу, как вокруг Ники суетится бригада: подключают капельницы, присоединяют датчики, монитор оживает кривой кардиограммы.

Бип... бип... бип...

Слабый, но ровный ритм. Она ещё здесь. Ещё борется.

Каждый писк этого проклятого монитора бьёт по нервам, как удар молота. Бип. Она жива. Бип. Она ещё со мной. Бип. Но на сколько?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и мне плевать, что Максим стоит за моей спиной и видит всё. Пусть видит. Пусть знает, что непробиваемый Руслан Асланов, серый кардинал империи Ковалёва, сейчас готов встать на колени и молить бога, в которого не верит.

— Босс, — голос Максима осторожен, почти извиняющийся. — Группа Два на связи.

Не оборачиваюсь, мой взгляд прикован к её лицу, лежащему на подушке, бледному до такой степени, что сквозь кожу кажется видимой каждая жилка, словно она сделана из тончайшего фарфора.

— Говори.

— Они... — он запинается, и этой секунды достаточно, чтобы я понял.

— Упустили, — заканчиваю за него.

— Да. Воронов оторвался в районе Рублёвки. У него была машина прикрытия, они не ожидали...

— Хватит.

Разворачиваюсь так резко, что Максим инстинктивно отступает. В моих глазах, должно быть, то самое выражение, которое заставляет людей забывать, как дышать.

— Четыре человека, — цежу сквозь зубы, и каждое слово отчеканиваю, как приговор. — Четыре профессионала на одного старика. И они его упустили ?

— Босс, я...

— Кто командовал группой?

— Семёнов.

— Семёнов больше не работает на нас. И передай остальным: если через сорок восемь часов Воронов не будет лежать у моих ног, они все пойдут за ним.

Максим бледнеет, но покорно склоняет голову. Он знает, что я не шучу и на что я способен.

— Выполняю.

Он уходит, и я снова остаюсь один у стеклянной стены. Внутри Леонид склоняется над Никой, что-то говорит медсестре, та в ответ наклоняет голову и бежит к шкафу с препаратами.

Время тянется. Минуты превращаются в вечность, хотя на самом деле прошло, наверное, не больше двадцати минут, когда дверь реанимации открывается и Леонид выходит ко мне.

Его лицо ничего не выражает — профессиональная маска, которую я видел сотни раз. Но глаза... говорят больше, чем хотелось бы.

— Что? —хриплю, будто не пил воду неделю.

— Стабилизировали, — Леонид снимает перчатки, и я замечаю, что его руки слегка дрожат. — Но ситуация серьёзная, Руслан. Очень серьёзная.

— Говори прямо.

Он вздыхает, проводит ладонью по лицу.

— Препарат вызвал острую аллергическую реакцию. Её организм отреагировал... не штатно. Тот, кто это сделал, скорее всего, не хотел её убить. Стандартная доза для усыпления, но что-то пошло не так.

Не хотел убить.

Воронов хотел её усыпить, забрать с собой, использовать как козырь. Но что-то пошло не так, и он... просто бросил её. Оставил умирать в этой комнате, как сломанную игрушку.

— Она выживет?

Леонид молчит слишком долго. Слишком чертовски долго.

— Руслан... она впала в кому.

Мир вокруг меня останавливается. Звуки исчезают, стены сжимаются, и я чувствую, как пол уходит из-под ног.

— Что?

— Кома. Первой степени пока, — качает головой. — Мы делаем всё возможное. Детоксикация, поддержка жизненных функций, но нужно время. И честно? Я не могу дать никаких гарантий.

— Ты врач, — рычу, хватая его за отворот халата. — Ты должен...

— Я врач, а не бог, — спокойно отстраняет мою руку, и в его голосе слышна только усталость. — Её мозг пытается защитить себя, отключив всё лишнее. Иногда люди выходят из этого состояния через неделю. Иногда... не выходят никогда.

Отступаю на шаг, другой. Спина упирается в стену, и я сползаю по ней, не заботясь о том, как это выглядит. Опускаюсь прямо на холодный больничный пол, обхватываю голову руками.

Кома.

Она лежит там, за стеклом, подключённая к десятку приборов, и её сознание... где-то далеко, в месте, куда я не могу за ней последовать.

— Можно к ней? — спрашиваю, не поднимая головы.

— Через час, когда стабилизируем показатели.

Леонид уходит, и я слышу, как его шаги стихают в коридоре.