Чтение онлайн

«Комбат Шорин плох. Комбат Шорин помирает».

Бледной, задумчивой была Зинаида Трофимовна в тот вечер. Сидела неподвижно, облокотившись на стол. Темные морщины избороздили ее лоб. Она думала о своей жизни, о своей молодости. Младшая дочь Галина давно спала, а ей не спалось.

Какой был командир — этот Шорин! Рука жесткая. Других не щадил, но и себя тоже. На пограничной заставе вырос. Рядом с вражеским станом. А это означало готовность ко всему. Мирное время — а у него на груди орден Красного Знамени. Удивительной храбрости был человек. И бойцы его любили. За своего командира были готовы в огонь и в воду.

Ночь, ночь. Ни огонька не видно в домах. Только в одном окне — у председателя колхоза Сизовой — свет. Склонилась над столом Зинаида Трофимовна, одолели ее тревожные думы, воспоминания.

«Комбат Шорин плох. Комбат Шорин помирает».

А как же получилось такое, что с людьми, близкими ей, почти что родными, не виделась? Где же она была все эти годы? Почему не съездила туда, где начиналась ее молодость? Все дела, все заботы. Не побывала в местах, откуда в большой мир шагнула! Как же так?!

Два года назад послали ее на выставку в Москву, Ехала скорым поездом. В вагоне-ресторане, пока официант записывал ее скромный заказ, мимо, тяжело прихрамывая, прошел мужчина в пиджаке защитного цвета. Обычный пассажир, как и другие. Посмотрел вправо, влево, выбирая место поспокойнее, сел за столик в противоположном конце вагона, лицом к ней. Она сначала и внимания не обратила. Пожилой человек взял в руки меню, изучает его, откинувшись на спинку стула, — дальнозоркий, значит. Потом положил меню обратно на стол, сложив бумажку зачем-то вдвое. И снова откинулся на спинку стула, выбирая положение поудобнее.

И вдруг в какое-то мгновение он поглядел в упор на Сизову. Ее словно током ударило: она глаза его увидела. Такие глаза могли быть только у одного человека!

Она встала и подошла к столику.

— Григорий Петрович, вы меня узнаете?

Мужчина пристально вгляделся в нее, чуть откинув седую голову и немного прищурясь.

— Неужели Зина Багрова?

Ее девичья фамилия была Багрова.

— Я, Григорий Петрович.

Так, неожиданно, спустя более двадцати лет после войны, произошла ее встреча с комбатом Шориным, с тем самым Шориным, который в сорок первом году говорил: «Если пустишь слезу — тут же отправлю в тыл».

А в тыл пришлось отправлять в сорок втором самого Шорина, тяжело раненного под Тулой.

Тот период жизни, когда она пришла в батальон и вместе с батальоном отходила от Бреста на восток, а потом наступала на запад, ей запомнился еще и тем, что командовал батальоном Шорин. Уже став женой и матерью, познав жизнь и в горе и в радости, она иногда размышляла про себя: как же формируются такие люди, как Шорин? Через что же они проходят в жизни, вырабатывая в себе такую стойкость и волю? Она жадно смотрела в поблекшее, сизое лицо Шорина, на его седую голову, на черную кожаную кисть руки, безжизненно лежавшую на столе, а перед глазами ее вставал тот, другой Шорин, командир батальона пограничников. Она видела его в серой гимнастерке и синих галифе, перетянутого крест-накрест ремнями, шагавшего впереди колонны с немецким автоматом через плеча.

На станции Красное задержался эшелон, железнодорожники ремонтировали путь… После ночного тридцатикилометрового марша батальон занял оборону. Бойцы валились с ног, но комбат казался железным. Его голубые, с металлическим оттенком, глаза отсекали всякие страхи, поднимая людей в атаку снова и снова. До полудня гремел бой, эшелон сумел уйти. Багрову потом долго тошнило от запаха крови.

Как давно это было!

В вагоне-ресторане рядом с Сизовой сидел старый больной человек. Только глаза не потеряли каким-то чудом былую голубизну.

— Выросла ты, Зина. Не узнать.

«Выросла! Разве этим словом называют седину и морщины на лице?»

Шорин беспрерывно курил. Рассказывал о себе скупо. После того как потерял руку, почти два года валялся в госпиталях. Семьи нет, семья осталась там, в сорок первом… Едет к себе домой, туда, в Брест. Здесь был в гостях, она должна помнить лейтенанта Пригоду, который любил слово «именно», произнося его сокращенно: «имно». «Имно здесь будем держаться!», «Имно тут наш рубеж!» Так и до сих пор не научился произносить правильно этого слова. Живет в райцентре, на пенсии — к нему и ездил. Тот батальон, который он вел в сорок первом, — теперь единственная его семья. Некоторых разыскал, переписывается. Могилы некоторых нашел — хлопцы спят в земле на пути от Бреста до Москвы…

Узнав, что Сизова едет в Москву на выставку, он глубоко затянулся сигаретой, глянул на нее из-под морщинистых век голубым давнишним светом.

— Это хорошо. — Он улыбнулся.

Почему ей всегда казалось, что глаза его отливают холодом? Какой такой металл ей привиделся в них?

— Это хорошо, Зина, — повторил Шорин.

В голубизне его глаз она увидела простодушие и давнюю, застарелую грусть и еще — неустроенность.

В Москве, на вокзале, уже спустившись в метро, она сказала:

— Григорий Петрович, родной мой! Приезжайте в Лужаны. Честное слово, не пожалеете. И работа найдется… И вообще…

Шорин смешался. Железный человек, боевой командир, выводивший свой батальон в сорок первом из колец и полуколец, сейчас растерялся.

— Ну, правда, Григорий Петрович, — продолжала она, стараясь не замечать его дрожащих губ и странно застывших глаз. — Раз вы один, то давайте поближе к тем, кто стал вашей семьей. Ну в самом деле, Григорий Петрович!

— Спасибо, Зина, — сказал он, отвернувшись. — Пригода тоже звал, но я не согласился. Я никуда не поеду оттуда. За Брестом лежат мои — жена и пятилетний сын. Я хочу быть с ними.

Они сели в метро и в молчании доехали до Белорусского вокзала. Но Шорин не зря считался волевым человеком. На вокзале он разговорился. «Не спится мне ночами, знаешь. Все думаю, думаю. Все хочу ребят наших найти… Вот тебя встретил, надо же, такой случай. А ведь искал, справки наводил… К тебе, Зина, я, может, и приеду. Побывать. Посмотреть на твои теперешние дела. Ты сама, если будет возможность, напиши, кого помнишь… Как же так, чтоб забыть! Не много уж осталось-то нас…»

Когда подошел поезд, уходивший на Брест, помогая Шорину подняться в вагон, Сизова с горечью заметила, как посинели его губы. Да и сам он, видно, чувствовал себя неважно после дороги, но, превозмогая слабость, с присущей безжалостностью к себе сказал: «Не обращай внимания, Зина, на старика. Расхлябился по погоде. Ничего, ничего, потачку не надо давать себе…»

Они еще раз посмотрели друг другу в глаза и обнялись. Простились.

Поезд вскоре ушел, последний вагон отгромыхал за семафором, а она все стояла на опустевшем перроне и не могла прийти в себя. Неужели это был комбат Шорин? Неужели его встретила?! Глава застилало предательской пеленой, и в этой пелене простиралось перед ней бескрайнее, огромное, как пустыня, поле. По полю шел комбат Шорин, седой и сгорбившийся; он звал своих ребят, он искал свою батальонную семью.

Картина встречи с комбатом Шориным вставала перед ней как живая. Зинаида Трофимовна сидела за столом и думала. Она вспоминала то, что было давно, в пору молодости, и что происходило недавно; память ее хранила многое: запах пороха, слезы детей, огни пожарищ, цвет поспевавшей пшеницы… Лица многих вставали перед ее глазами, и Зинаида Трофимовна думала об этих людях, стараясь понять через них, как идет жизнь. Ей было жаль ушедших людей — отца, убитого на заставе в сорок первом, и мать, которую так никто и не видел после того июньского рассвета, потому что в дом попала бомба, и мужа, бывшего фронтовика-артиллериста… Она вспомнила опустевший военный городок, полковника Клюева и своего зятя Жору Газаева, которого в полку считали очень строгим, а дома от его строгости ничего не оставалось. Ей вдруг представилось лицо молодого лейтенанта, который прибыл в часть, чтобы нести службу, и для которого она обещала подыскать квартиру. Всем людям ей хотелось дать счастье, и счастье это как-то по-особому просматривалось через комбата Шорина, и все ее сегодняшние воспоминания, все ее мысли были у нее связаны отчего-то с комбатом Шориным. Она подумала о Клюеве и тут же обратилась к Шорину, вспомнила лейтенанта Колотова и опять же вернулась к Шорину, представила прапорщика Жору Газаева и тут же поставила рядом Шорина… Билась мысль в ее голове: «Комбат Шорин плох…»