Чтение онлайн

Однако обстановка при разговоре приняла какой-то тягостный характер, и майор Костин, не дождавшись Клюева, решил прояснить вопрос. «Будешь молчать — черт знает что навешают!»

— Мостоукладчики находились на левом фланге, где вышли на переправу, на которую мы не рассчитывали… Кроме того, если бы они поступили в распоряжение капитана Богачева, не насторожило бы разве это разведку противной стороны? Ведь в оперативной дерзости и состоял план выхода через болото, так сказать, традиционными методами…

— Возможно, возможно, — сказал сухо Ликеев и посмотрел в упор на Костина. — Хотя дерзость, в моем сегодняшнем понимании этого слова, носит иной характер.

Клюев глубоко вздохнул, лицо его впервые за все время разговора изменило своему обычному выражению невозмутимости. Остро заблестели серые глаза за припухшими веками. Клюев тут же склонил голову, как бы стараясь скрыть от других это свое новое выражение. Он смотрел в пол, в резиновую гофрированную дорожку, заменяющую коврик, а в глазах его вдруг заплескалась мутная зыбучая Даугава. Ему вдруг вспомнились разбитые понтоны, он увидел обломки досок и бревен, плывущие по реке. Доски поблескивали сахарной белизной на сломах. «Саперы под огнем навели переправу через Даугаву, а она взлетела на воздух. И тогда пришлось стрелковым батальонам… Мы взяли эту жуткую в своеволии реку, потому что иного выхода просто не было. Не было, не было… И мы взяли…»

Клюев сделал над собой усилие и выпрямился, и опять лицо его приняло прежнее выражение: все хорошо, будто никаких упреков не кидал ему Ликеев, будто не мигнула ему из далекого прошлого суровая холодная Даугава, все спокойно, идет обычный деловой разговор на тему, как и когда лучше применять приданные средства обеспечения. «Ах, товарищ Ликеев, товарищ Ликеев, все очень верно, о чем вы говорите. Очень даже верно, если видеть только одно направление нашей работы».

После совещания Клюев не стал сопровождать Ликеева. Он по своему долгому опыту знал: некоторые поверяющие при рассмотрении плана учений вырабатывают свою, «идеальную», схему действий подразделений и иногда невольно понуждают командира следовать этой схеме. Диктат не диктат, но что-то вроде дружеской рекомендации, к которой не прислушиваться рискованно. Клюев не любил опеки, не любил связывать себе руки — он поручил Ликеева начальнику штаба Костину. Шаров, как всегда немногословный, доложил: один бронетранспортер вышел из строя. Зампотех тут же добавил, как бы стараясь сгладить впечатление: «Один бронетранспортер… А вообще за технику я спокоен, так что не волнуйтесь». Клюев с удивлением поглядел на Шарова: почему он должен волноваться сейчас? Чего это Шаров успокаивает? Тут же догадался: результат выступления Ликеева. Ну что ж, и то хлеб. И невольно улыбнулся, представив, как Шаров сейчас начнет трясти своих подчиненных. И подумал добродушно: «Ничего, ничего. Пусть потрясет — полезно…»

Снова вдруг наплыло воспоминание и пахнуло запахами далекой Даугавы. Обломки понтонов, точнее, несколько бревен позволили им тогда совершить чудо. Жаль, что Ликеева уже не было с ними, он бы понял… Старая и вечная истина: жизнь меняется, человек обрастает новыми механическими помощниками. Кому бы пришла в голову там, на Даугаве, этакая фантазия, что реку можно будет форсировать на тяжелых боевых машинах. Однако при любых механизмах человек не теряет своей ценности. Удача или неудача — как конечный результат дела — всегда требует разностороннего и справедливого анализа. Бой ведет не техника, бой ведет человек. «А про человека он ничего не сказал. Может, потому что привык иметь дело с картами, схемами… А нужно, обязательно было нужно сказать, если уж решил поговорить».

Неожиданно Клюев собрался ехать опять на правый фланг, туда, где находилась рота капитана Богачева. Ликеев же, занятый разговором с Костиным, не открывал заранее своих замыслов; он делал свое дело.

Откинувшись на спинку сиденья, Клюев ехал, вперив глаза в ветровое стекло машины, за которым качались и прыгали полуоголенные метелки берез, поднималась и опускалась на холмах дальняя стена леса. Слева от себя Клюев видел знакомый хмуро-сосредоточенный профиль своего постоянного шофера. Шофер знал, как достается командиру полка на учениях, как он переживает за каждую роту, за каждый взвод, и старался — вел машину быстро (полковник любит быструю езду), но аккуратно (после проливных дождей дорога превратилась в сплошное месиво из грязи). На повороте, когда газик внезапно закинуло, водитель виновато посмотрел на полковника, но тот даже глазом не повел. Широкое усталое лицо его было замкнуто-сосредоточенным — Клюев весь ушел в собственные мысли, и неровная, в колеях, дорога будто способствовала сейчас тому, что в его памяти возникали и гасли обрывки далекого прошлого, и он переносился на несколько лет назад, когда еще не было полковника Клюева, а был старший лейтенант Клюев, отчаянный и немного самоуверенный парень, шагавший по осенним дорогам вперед, на запад, вперед, на запад! Через многие годы он не мог забыть эти дороги и вскакивал по ночам с безотчетным чувством тревоги, как при неожиданном артобстреле или бомбежке на передовой.

Он снова думал о подразделениях своего полка, которые еще прошлой ночью вошли в прорыв, образованный атаками роты капитана Богачева, Что-то вроде усмешки мелькнуло на губах Клюева» Он вспомнил слова Ликеева: «Традиционные методы переправы…» И представил Богачева — широкоплечего, резкого, властного, — умевшего отдаваться целиком, без остатка, той большой игре, которая развертывалась на поле. Себя не пощадит, но и другим покоя не даст. Клюев, как и большинство командиров его ранга, прослуживших длительное время в одном полку, любил своих офицеров. Он знал каждого не только в лицо, знал характер, семейное положение, привычки и недостатки, достоинства и слабости. «Капитана Богачева пора представить на повышение, — думал он, сидя в машине. — На батальон бы можно ставить: созрел, действует грамотно, смело, не шаблонно. Старается, конечно, рассчитывая на внимание. Надо, надо представить», — заключил свои размышления Клюев, вспомнив недавний разговор о том же самом с Зеленцовым и Костиным.

Рядом с Богачевым в этих размышлениях командира полка возникали и другие офицеры, среди которых был и лейтенант Жернаков, — острый парень, рвется вперед! — и лейтенант Никонов — добрый получился офицер, хотя еще не освободился от гражданских замашек (Никонов был призван в армию после окончания педагогического института, даже работал педагогом года два). Тут же Клюев вспомнил, что в роте у Богачева новичок. Когда лейтенант Колотов представлялся полковнику, поговорить удалось мало, но Клюев всегда доверял первому впечатлению — Колотов произвел на него хорошее впечатление.

Сквозь ветровое стекло синела сумрачная глушь осеннего леса. Газик сильно тряхнуло на взгорке (опять водитель быстро посмотрел на замкнуто-сосредоточенное лицо Клюева, и снова полковник не прореагировал на толчки машины), потом опять поползла под колесами вязкая, разбитая автомобильными шинами дорога. Мотор натужно гудел, работая с предельной нагрузкой. И гудение это не смущало Клюева. Именно под такое гудение ему лучше думалось.

Если слова Ликеева и не задели глубоко полковника Клюева, потому что речь шла о многом, в том числе и о том, правильно или неправильно выходила рота Богачева к высоте 36,8, насколько решение соответствовало тактическому плану, и о многом другом, о чем в двух-трех словах не скажешь, то сама постановка вопроса в чистом виде или, как иногда говорят, в принципе взволновала Клюева. Уж не говоря о том, что Ликеев несколько сам абстрагировался от общей обстановки, когда заговорил, что рота Богачева выходила на высоту через болотину, используя традиционные методы, не соответствующие якобы современному состоянию и оснащению войск техникой. Клюеву в словах поверяющего вырисовывался тот угол зрения, который он, Клюев, считал односторонним или в лучшем случае недостаточным. Угол зрения этот, заключался в слишком большом, преувеличенном, отношении к технике, ставящем ее чуть ли не на первое место в решении разных боевых эпизодов. Клюев любил и уважал технику, но считал, что умение иногда обойтись без нее, проявить находчивость, смекалку достойно уважения и должно всячески поощряться.

Он ехал сейчас в машине и, насупившись, размышлял обо всем этом, приводя самому себе разные факты из армейской жизни, разные доводы и соображения, упоминаемые порой в дружеской беседе с товарищами, хотя вслух эти мысли в каком-нибудь официальном месте почти никогда не высказывал из боязни быть понятым неправильно, однобоко. Не высказал он их и полковнику Ликееву. «Оратор я плохой, какое-нибудь словечко вылетит не так — оправдывайся потом».

Да ведь и не в принципе дело. Не принцип же его когда-то увлекшие с этого все началось. В годы войны встретился ему человек, который стал для него примером. Этот человек считал, что лишь люди с чуткой структурой, сильные и вместе с тем отзывчивые, способны уловить настроение других, усилить это настроение многократно и повести за собой. Эти люди часто командуют — это внешняя сторона их дела. Зимой сорок второго года человек, ставший для него образцом, водил в атаку роту на Черной речке, под Ленинградом. Как он умел привлекать к себе людей! Сколько солнца, любви и высокой ответственности за все и за всех было у него для каждого! Рота прогремела славой по всему фронту. Собранные из разных концов страны люди — с разными характерами, различным житейским опытом, всех возрастов и положений — оказались безукоризненно слиты в единое целое. Роту можно было бы назвать железной, но тогда подобных названий не давали. Это считалось нескромным. И уж совсем бы не подходило такое название ее командиру и первому другу Клюева, капитану Ивану Зотову, который был собой худощав и бледен, глаза имел голубые и по-детски простодушные. Спустя много лет Клюев понял, что секрет заключался в умении слышать и понимать людей. Десятки отбитых атак, страшные полуголодные месяцы блокады — этому человеку, израненное, иссеченное пулями тело которого покоится под белым обелиском на Пискаревском кладбище, город обязан многим.

И он, полковник Клюев, тоже обязан ему многим.

Бой, хотя бы и учебный, — это постоянное возникновение разных препятствий и умелое их преодоление. Имеются в виду препятствия, которые возникают не только перед наступающими подразделениями непосредственно: учитываются и те, которые в силу естественного удобства могут стать ими, если своевременно не обратить на них внимания.

Подразделения первого батальона, двинувшись вперед, углубились клином в позиции «противника». В стремительном движении никто не придал вначале особого значения поляне, расположенной в двух километрах справа, в лесу. Когда же «противник» уперся и сопротивление его стало нарастать, все поняли, каким ценным подарком может обернуться для него эта лесная поляна. Выбросив десант, он мог отсюда нанести контрудар по позициям наступающих.

— Это плацдарм… Плацдарм!

Требовалось немедленно обезопасить наступающие подразделения от возможного контрудара «противника».

Богачев вызвал лейтенанта Колотова, объяснил обстановку.

— А не может быть такой ситуации, что поляна уже занята? — спросил тихо Колотов.

— Не думаю, — ответил Богачев, углубившийся в изучение узкой зеленой полоски на карте. — Во всяком случае, будьте осторожны.

— Я?

— Да, — хмуро кивнул Богачев. — Вы со своим взводом займете поляну в квадрате… — Он снова назвал координаты, и голос его прозвучал вызывающе резко. — Готовьте людей. Соображайте насчет маршрута. Я сейчас приду.